Глава 26

Осень в Лондон в тот год пришла рано. В начале сентября зачастил моросящий мелкий дождь, а октябрь встретил заунывными, нескончаемыми порывами ветра.

Элис постоянно мёрзла, готова была закутаться в меховые варежки и пуховый платок, если бы такие имелись в её гардеробе. Холодно было в помещениях академии, концертных залах, где проходили бесконечные репетиции, в общественном транспорте, на улице и дома. Впрочем, наверняка пронизывающий, сырой холод лишь чудился Элис Эмон.

Чинция Тедеско, с которой Элис встречалась несколько раз в неделю по пути на учёбу, в небольшой, уютной кофейне, одевалась легко, игнорируя платки, шапки, капюшоны и даже зонты. Она словно жила в бесконечном ожидании лета, нисколько не сомневаясь, что так и случится. И однажды на хмурый, туманный Лондон прольётся горячее солнце Италии.

Подруга постоянно расспрашивала Элис о новостях, с игривой улыбкой интересовалась личной жизнью, молодыми людьми, которых, по убеждению Чинции, Элис должна была сражать наповал одним фактом своего появления на свет, что говорить про врождённое изящество фарфоровой статуэтки и обворожительную улыбку. Элис нечего было ответить, она отшучивалась, говорила о том, что учится много и плодотворно, к тому же на носу Рождественское выступление в Королевском театре «Ковент-Гарден», а сразу после Рождества начнётся подготовка к международному конкурсу скрипачей имени Леопольда Ауэра в родном городе, а до этого конкурс в Женеве… Жизнь Элис Эмон была насыщенна, полна до самых краёв планами, стремлениями, учёбой, репетициями, практически безостановочной, выматывающей работой.

А ещё холодом и гнетущим, одуряющим одиночеством. Элис по-прежнему не могла находиться в квартире одна. Несмотря на то, что дома она лишь ночевала, даже ела в последнее время на бегу, в маленьких ресторанчиках, а то и в фастфуде, проводя остальное время в академии или пропадая в репетиционных залах, мысль о том, что вернувшись, она найдёт пустоту – угнетала.

Она пыталась искать соседку, но быстро отбросила эту затею. Для знакомства с потенциальным соарендатором нужно время, а все свободные минуты, даже не часы, Элис забивала игрой на инструменте, не позволяя себе ни мгновения праздности – иначе можно погибнуть от грусти.

Элис Эмон была убеждена – останься она наедине с гнетущими мыслями, умрёт от тоски. Бесконечной, безостановочной и выматывающей, как зубная боль без обезболивания. Тоски по Саше. Обезболиванием стала изнуряющая учёба и стихи volitare. Было в увлечении чьими-то мыслями, вылитыми на экран в цифровом формате, что-то нездоровое, при этом приносящее неминуемое успокоение. Стихи volitare были созвучны каждому вздоху Элис.

Придя в себя после отъезда Саши, собрав в кулак то, что Анна Эмон называла силой воли, Элис заглянула на страницу неизвестного поэта, там было пусто. Последнее обновление – за четыре дня до отлёта Элис из Лондона в Питер, считай, в прошлой жизни. В минувшей вечности.

Потом она летала в Барселону, бродила по парку Гуэль, пытаясь впитать пряничность окружающих видов, атмосферу всеобщего веселья. Позже отправилась в Италию, жила неделю в Риме, бесцельно бродила по улицам, игнорируя туристические маршруты. Закончила же свой тур в Португалии, на мысе Рока Пиренейского полуострова.

Конечно, Элис занималась по несколько часов в день, жизни без инструмента она не представляла. Руки сами тянулись к футляру, пальцы обхватывали гриф, чувствуя подушечками струны. И точно так же автоматически – становившимся навязчивым рефлексом – проверяла страницу молчавшего volitare. Почему-то казалось, что новые строчки обязательно помогут, омоют живительным теплом озябшее тело Элис, вдохнут новую жизнь в тоскующую душу.

Всего этого она не могла рассказать ни Чинции, ни кому-то другому. Даже Саше… Саше тем более не смела. Ему она рассказывала о своих успехах, делилась впечатлениями, отправляла фотографии и забавные селфи, но чаще… Чаще делалась грандиозными планами покорить мировую сцену.

Элис Эмон не учили стенать и жаловаться на судьбу. Бабушка говорила, что любой поступок несёт последствия, и их нужно принимать с достоинством, какими бы ужасающими они ни были. Элис выбрала учёбу в Англии, нужных ей педагогов, необходимую технику исполнения, возможность оттачивать мастерство. Выбрала лучшее учебное заведение, где она могла бы учиться, достичь необходимых высот. Соглашаться на меньшее в выбранной профессии она отказывалась ещё в младшей школе. Королевская Академия музыки считалась поистине королевой среди таких же заведений. Лучшая из самых лучших.

Свою нескончаемую тоску по Саше, льдистому взгляду, теплу рук, запаху его тела, жару дыхания, тоску от которой хотелось ночами выть, Элис приняла, как плату за безупречное владение инструментом. Душа в обмен на музыку?

Разница во времени между Лондоном и Иллинойсом – штатом на Среднем Западе США, где жил и тренировался Саша, – всего-то шесть часов, но из-за напряжённого графика Саши и Алисы поговорить лично у них выходило редко. Когда спортсмен ехал на тренировку, Элис репетировала под руководством профессора Роберта Эйбрамсона, речи о том, чтобы отвлечься хотя бы на секунду, не могло быть. Говорили, даже смерть близкого родственника для эксцентричного, скандального Эйбрамсона, не причина прерывать занятия. Когда Элис возвращалась домой, Саша ещё тренировался, не давая себе возможности для отдыха, предельно сконцентрировавшись на процессе. А когда он садился, наконец, в автомобиль, чтобы начать свой вечер – Элис спала под покровом Лондонской холодной ночи, смахнув горькие слёзы на застывшую подушку.

Писал же Саша редко и односложно, будто через силу: «Как твои дела?», «Погода? Хорошая погода», «Завтра выходной, планирую поспать», «Ходил с парнями в бар», – было верхом его эпистолярных возможностей, чаще же он отправлял сообщения, состоящие из «ОК» или «Целую». Алиса не ожидала, что спортсмен, пусть и многократный чемпион мира, будет писать многострочные послания в духе переписки Вальтера с Екатериной Великой, однако получать после несколько дней молчания скомканный ответ с припиской «целую» порой становилось до слёз обидно.