Глава 42

В особняке присутствовала Анна Эмон, как всегда неизменная, строгая, привычно недосягаемая для простых смертных величина, вдруг снизошедшая с Олимпа ради общения с обывателями. В блузе из натурального шёлка, со строго убранными волосами, с кажущимися скромными, неброскими украшениями. Бабушка улыбалась, беседуя с Марией, устроившись на садовых качелях под сенью раскидистого дерева. Элис пристроилась рядом, пока Артур куда-то увёл Пола. Разговор шёл о номинантах и победителях на последнем конкурсе имени королевы Елизаветы в Брюсселе, который пропустили Элис с Полом. Анна оставалась недовольна работой Аделы Гиббс и тем, куда движется молодой дуэт, однако отдавала себе отчёт, что новые времена требуют новых форм. И всё же, ни Элис, ни Павлу не стоит жертвовать качеством игры во имя популярности.

К Полу Анна относилась с неизменной теплотой, иногда называла его Пашей, не забывая, впрочем, выносить строгие замечания за незначительные, ничего не значащие помарки.

– Анна всегда была строгой? – поинтересовался Пол у Элис, когда дуэту всё-таки пришлось выступать перед самым строгим судьёй в их карьере.

Словно малыши, впервые вставшие на подмостки, они стояли на свежескошенном газоне и играли Генриха Вильгельма Эрнста «Последняя роза лета» – одно из самых сложных произведений для исполнения на скрипке. Знаменитая скрипачка не сводила взгляда с исполнителей, наклонив голову вбок. Мария, по обыкновению, добродушно улыбалась, а Артур стоял рядом с качелями и неотступно следил за движениями и звуками скрипок дуэта.

– К тебе она неизменно добра, как к слепому котёнку, – фыркнула Элис, покосившись на бабушку.

Действительно, большая часть критики досталась внучке, Элис же внимательно слушала всё, что говорит бабушка, запоминала и обещала себе исправиться. Если для неё и существовал недостижимый идеал в мире музыки, то это была Анна Эмон и только Анна Эмон.

– Похожа на своего отца, – задумчиво сказал тогда Артур Бернард Бридель, посмотрев на молчавшую Элис со скрипкой в руках.

Элис удивилась, нахмурилась на секунду, а потом невольно хмыкнула, едва удержавшись от смеха. Она-то похожа на папу? Вот уж глупости. Старший Щербаков был высоким, широкоплечим, с длинными ногами и руками, большими ладонями. К тому же светлорусый, как и все Щербаковы, включая маму. Элис же – копия бабушки. Это известно всем, да и видно невооружённым взглядом, а уж если взять фотографии бабушки в молодости – и вовсе можно обомлеть от удивления. Невысокая, худая, почти брюнетка, с карими выразительными глазами. Впрочем, мимика у неё была папина – это тоже общеизвестный факт. Главы семейств не были знакомы лично, но найти видеозаписи, многочисленные интервью и отрывки экономических новостей с Щербаковым-старшим не составит труда.

Потом все вместе обедали в залитой солнцем столовой. Люрих лешнетцелтес – телятина в соусе для мужчин, филе судака в лимонно-сливочном соусе для дам и, конечно, десерт – грушевый пирог и море местного шоколада, который поглощался главой семейства вместе, а то и вместо телятины. Мария наигранно хмурилась, Артур подыгрывал недовольству жены, изображая вину на счастливом лице, Пол беззаботно смеялся.

Ближе к вечеру Пол заторопился, их с Элис ждал тёплый вечер женевского лета, аромат роз на ухоженных просторах Ля Гранж и выступление несравненной Леоки.

Всё так и вышло. Элис получила удовольствие от вечера, общения с новыми знакомыми. От фонтанирующей, бьющей через край жизненной силы окружающих людей, дерзости, свойственной лишь безрассудной молодости. От по-летнему тёплой ночи и Женевы – камерно прекрасной, не гулкой, окутанной завесой незнания собственного будущего. Лишь короткий промежуток времени от сумерек до рассветной дымки.

В родной город Элис Эмон попала через две недели. Ещё несколько дней провела в Женеве, впитывая по крошкам остатки волшебства. Позже они с Полом вернулись в Лондон, чтобы по настоянию Аделы дать несколько незапланированных концертов и расстаться на две недели.

Изначально у Элис были планы пробыть дома всего пару дней. Наболтаться с повзрослевшим Сёмкой, если вымахавший в последний год парнишка будет в настроении. Как и любой подросток, он всеми силами демонстрировал свою взрослость, ему претили проявления нежности женской части семейства. Увидеть всегда улыбающуюся маму, часто молчаливого и бесконечно добродушного папу – человека, который в любой ситуации будет за своих детей, бабушку, по которой отчего-то начала невыносимо скучать, несмотря на то что видела совсем недавно, в Женеве.

И сразу отправиться в Кристийнанкаупунки в Финляндии, на берегу Ботнического залива Балтийского моря. Родина Арттери, городишко с населением чуть больше семи тысяч человек, где по сей день живут его близкие люди, родители, сёстры, многочисленная родня. В общем-то, планы эти принадлежали не Элис, а Арттери. Планы, которым не суждено было исполниться.

Она отказала человеку-медведю. Увидев кольцо на следующий день после приезда Арттери в Лондон, Элис не нашла правильных слов, не сумела объяснить своё смятение, нежелание принимать решение здесь и сейчас, а потому заплетающимся языком попросила время на раздумья. Хотя, о чём было думать? Существовал ли среди миллиардов возможностей вариант, где Элис Эмон – живущая в мире музыки, закрытая на сотни замков от окружающей действительности, – может быть счастлива с добродушным человеком-медведем? А он с ней?

Арттери жил в США, работал в штате тренерского штаба самого Александра Хокканена – это была лучшая возможность из всех существующих для парня из крошечного городка Западной Финляндии. Элис понимала это, как и понимала, что ни за что не свернёт со своего пути, не изменит места жительства, не нарушит контрактных обязательств, не сломает свои планы и планы Пола.

Океан никогда не станет всего лишь океаном. Никогда!

Она отказала Арттери в телефонном разговоре почти накануне окончания Олимпийских игр, трусливо испугавшись личной встречи, сразу по возвращению из Женевы, вызвав долгое молчание на другом конце земного шара.

– Я обидел тебя? – после тяжёлой, как могильная плита, паузы, наконец, услышала Элис.

– Нет, – с огромным трудом выдавила из себя злосчастное «нет». Вдруг появившаяся на нервной почве дисфония не позволяла произнести хотя бы слово.

– Мы поговорим позже, лично.

– Не нужно, – просипела она в ответ. – Пожалуйста, не надо.

Сознательно причинять боль оказалось колко. Зябкое чувство вины придавливало с огромной тяжестью. Понимание того, что расставание – правильный, выверенный, обдуманный шаг, результат отношений, который был известен заранее, не приносило и толики облегчения.

Она почти слегла в те дни. Голова нещадно болела, виски разрывала пульсирующая боль, желудок сводило от голода, при этом кусок не лез в горло, а проглотив хотя бы крошку, все, что чувствовала Элис – нескончаемую тошноту. Два выступления и несколько изматывающих репетиций не дали провалиться в пучину вины и боли, большей, чем она испытывала последние годы.

Анна Эмон права, музыка – единственное, что имеет значение.

Музыка – не предаст и не позволит предать себя.