Глава 10

Дамир

Инесса выходит из комнаты Руфины слишком поспешно, почти бегом, будто за ее спиной захлопнулась ловушка или она боится, что ее окликнут и заставят вернуться. Ее фигура кажется хрупкой в холодном свете коридорных ламп. Плечи напряжены, голова опущена, а пальцы судорожно перебирают низ блузки. Она старается проскользнуть мимо меня тенью, раствориться в полумраке дома, но я успеваю заметить главное.

Глаза.

Они красные.

Не от бессонной ночи, не от усталости, которой в этом доме пропитаны даже стены. Она плакала. Долго и, судя по ее виду, совсем недавно.

– Инесса, – зову ее.

Мой голос звучит тише, чем обычно, но в пустом коридоре он разносится гулким эхом. Она останавливается не сразу. Сначала вздрагивает, замирает на мгновение, а потом оборачивается с заметной задержкой, как человек, который мысленно уже находится за тысячи километров отсюда. Ее взгляд расфокусирован и в нем застыла такая безнадежность, что мне становится не по себе.

– Что случилось? – спрашиваю, нахмурившись, и подхожу ближе.

– Все нормально, – выпаливает она.

Инесса пытается выдавить подобие улыбки, но та выходит кривой и жалкой.

– Просто длинный день. Извините.

Делаю несколько шагов навстречу, сокращая расстояние между нами. Мне не нравится ее «нормально». Я слишком хорошо знаю, как звучит это слово, когда на самом деле внутри все выжжено дотла, потому что сам произносил его сотни раз после похорон Заиры.

– Ты плакала, – констатирую, не давая ей шанса спрятаться за вежливостью. – Инесса, у тебя руки дрожат. Не молчи. Что произошло в детской?

Она смотрит мимо моего плеча, и я понимаю, что ее взгляд направлен на портрет в конце коридора. Поджав губы, она хмурится и долго решается, будто взвешивает, стоит ли доверять мне.

– Мы потеряли куклу, – говорит наконец Инесса. – Ту самую, которую я подарила Руфине. Она… исчезла.

И все. Без громких обвинений, без истерик и сцен. Просто сухой факт. Но почему-то именно в нем я слышу приговор себе.

Внутри меня что-то резко ломается и собирается заново одновременно. Механизм, который я считал заржавевшим и мертвым, щелкает, как затвор дорогого ружья. Мне не нужно быть детективом, чтобы понять, чьих рук это дело. В этом доме есть только один человек, способный на такую мелкую и трусливую жестокость под маской заботы.

– Я понял. Иди в свою спальню, – бросаю я уже совершенно другим голосом: холодным и стальным.

Развернувшись, иду по коридору тяжелым шагом. Я не вхожу, я врываюсь в комнату Зарины без стука. Дверь бьется о ограничитель с оглушительным грохотом. Вздрогнув, она поворачивается, сидя за туалетным столиком, окруженная баночками с кремами. На секунду она теряется и на лице читается испуг. Видимо, она не ожидала увидеть меня таким злым и думала, что я не замечу или что мне будет все равно.

– Дамир! Ты что делаешь? – возмущается Зарина, пытаясь вернуть себе маску оскорбленного достоинства. – Есть же правила приличия!

– Где кукла? – спрашиваю, игнорируя ее слова.

Мой голос звучит опасно тихо. Но она, кажется, намерена делать вид, что ничего не понимает.

– Какая еще кукла? – пожимает плечами, принимаясь размазывать крем по лицу, но я вижу, как у нее дрожат веки. – Ты о чем вообще? Мало ли в этом доме игрушек…

Я подхожу к ней вплотную, стискивая челюсть. Моя тень накрывает ее и в комнате сразу становится душно и тесно. В воздухе ощущается аромат ее духов – тот самый, который раньше казался мне привычным, а теперь вызывает лишь отвращение.

– Не играй со мной, Зарина. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Где. Кукла. Руфины.

Она картинно закатывает глаза и откинувшись на спинку, складывает руки на груди.

– Дамир, ты серьезно? Из-за какой-то дешевой и безвкусной уродины ты устраиваешь этот допрос? Эта тряпка была рассадником бактерий! Я просто позаботилась о гигиене ребенка…

– Где она? – мой рык заставляет флаконы на ее столике звякнуть.

Зарина замолкает. В ее глазах наконец вспыхивает понимание: дальше шуток и капризов не будет. Она видит во мне того Дамира, который уничтожает конкурентов в бизнесе.

– Я… – нервно поправляет она прядь волос. – Выкинула ее. В урну в детском центре. Перед тем как мы направились в машину. Послушай, это же мусор… Купим ей нормальную, брендовую, из новой коллекции…

– Ты выкинула подарок Руфины, – произношу медленно, растягивая каждое слово. – Подарок, который был для нее по-настоящему важен и дорог.

– Да брось, она забудет о ней через два дня! – фыркает Зарина, пытаясь защититься наглостью. – Это была просто вещь…

– Ты, как «любящая тетя», – перебиваю ее, и мой голос сквозит таким презрением, что она съеживается, – хоть раз за это время подарила Руфине хоть что-нибудь без повода? Хоть раз ты просто зашла в магазин и выбрала что-то, что порадует именно ее, а не твое чувство прекрасного?

Она молчит, опустив взгляд и глядя в сторону. Ее безупречный макияж кажется мне сейчас дешевым гримом на маске пустоты.

– Хоть раз ты видела, как она улыбается этой кукле? – продолжаю, чувствуя, как внутри закипает ярость. – Нет. Потому что тебе плевать. Тебе всегда было плевать на Руфину. Тебе важно только твое место в этом доме.

– Дамир, это несправедливо! Я…

– Не тебе решать, что для нее важно, – чеканю, разворачиваясь к выходу. – Больше никогда не смей трогать вещи моей дочери. Это был последний раз, когда я прощаю тебе подобное самоуправство.

Я выхожу, не слушая никакие ее оправдания, которые летят мне в спину. Гнев внутри не утихает. Быстро переодеваюсь, почти срывая с вешалки джемпер, накидываю пальто и иду в гараж.

Через десять минут я уже в машине. Мотор рычит, я выжимаю из него все, нарушая все правила, которые только можно нарушить. Зимний Петербург скользит за стеклом тусклыми фонарями, занесенными снегом тротуарами и темными фасадами домов. Воздух кажется колючим и пустым, похожим на то, что происходит внутри меня.

Развлекательный центр уже погрузился в полумрак: стрелки часов на фасаде приближаются к десяти вечера, витрины гаснут, а охрана перекрывает входы лентами. Я влетаю внутрь, не сбавляя шага. Когда мне преграждает путь охранник, я не трачу время на объяснения, а просто вкладываю ему в руку несколько крупных купюр, и его возражения мгновенно тонут в тишине закрывающегося холла.

Я почти бегу мимо застывших, выключенных аттракционов, которые в темноте напоминают скелеты доисторических чудовищ. Мне нужно только одно место. Подбегаю к той самой зоне, где мы стояли перед отъездом, и бросаюсь к металлической урне, стоящей у входа на карусель, молясь, чтобы ее еще не успели убрать.

Запах гниющих остатков еды, липкие пакеты и какой-то мусор… Мне абсолютно все равно. Я лезу руками внутрь, отбрасывая ненужное и не задумываясь о том, сколько стоит мой кашемировый джемпер. Секунды кажутся вечностью, пока я лихорадочно перебираю чужой хлам, но внезапно пальцы нащупывают что-то мягкое и знакомое.

Кукла лежит с самого края, прижатая к стенке бака. Почти чистая. Ее спасло то, что кто-то сверху кинул картонную коробку из-под игрушки. Шерстяное платьице чуть помялось, но пуговицы-глазки по-прежнему смотрят на мир с той же немой добротой.

Я держу это маленькое вязаное тельце в руках, и вдруг чувствую странное, жгучее жжение в груди. Это не злость. Это нечто гораздо более глубокое и болезненное.

Стыд.

Острый, невыносимый стыд перед Инессой и дочерью.

Я не видел, как Инесса выбирала эту игрушку, и даже не задумывался о том, сколько времени она потратила, чтобы найти именно то, что понравится моей дочери. Я просто наблюдал за тем, как Руфина радуется и смеется, воспринимая это как должное. Я сам виноват в том, что произошло. Я позволил равнодушию и холоду проникнуть в наш дом и едва не дал им уничтожить ту маленькую частичку тепла, которую принесла с собой Инесса.

Осторожно отряхнув куклу, прижимаю ее к груди, будто это самое ценное, что у меня есть. Стоя возле урны, с грязными руками, я впервые за семь месяцев чувствую, что делаю что-то по-настоящему правильное.

Домой возвращаюсь за полночь. В холле тишина, только Айшат бесшумно скользит по кухне. Иду наверх, к комнате Инессы, почему-то абсолютно уверенный, что она не спит.