Глава 9

Инесса

Проходит несколько дней. Я изо всех сил учусь жить так, будто в кабинете Дамира ничего не произошло. Старательно выстраивая вокруг себя невидимые баррикады из повседневных дел, пытаюсь убедить собственное тело забыть жар его рук, сдавленный, лишенный кислорода воздух и тот поцелуй, который буквально выбил почву из-под моих ног. Я цепляюсь за поминутное расписание, за вечерние ритуалы купания, за крошечные, едва заметные победы Руфины.

Дамира я избегаю. Это осознанная, почти стратегическая игра в прятки. Я выбираю другие маршруты по дому, замираю за углом, услышав его тяжелые шаги, задерживаюсь в детской до темноты или ухожу в свою комнату раньше положенного.

Каждый раз, когда память подбрасывает мне вкус его губ, терпкий, злой и до боли желанный, я напоминаю себе, что Дамир сам все остановил. Он сказал «уходи». Поставил между нами жесткую границу, словно стену с охраной. Значит, на этом все. То, что мне померещилось между нами, не имеет права существовать в реальной жизни.

С Руфиной мы проводим почти все время в ее комнате. Здесь единственное место, где я в безопасности. На мягком ворсистом ковре в художественном беспорядке разбросаны игрушки, а на стенах светятся наклейки-звезды, которые мы с Руфиной клеили вместе, перепачкавшись в клее. Она делает поразительные успехи. Даже уже садится на горшок почти без страха, хотя это дается ей ценой огромной концентрации. Иногда она замирает посреди игры, хмурится, глядя в одну точку, и я понимаю, что мы снова опоздали. Но она больше не плачет. Просто смотрит на меня своими большими глазами, словно молча спрашивает: «Ничего страшного? Ты все равно меня любишь?»

– Ничего, малышка, – шепчу, поглаживая ее по голове. – В следующий раз получится. Главное, что ты попробовала.

Соску удается забирать на все более длительное время. На сон Руфина отдает ее с сомнением, долго крутит в руках, теребит край своего любимого одеяла, но, когда я держу ее за руку и тихо пою, она выдерживает. Для кого-то это мелочь, но для меня – огромная, выстраданная победа над ее затянувшимся младенчеством, в котором она пряталась от одиночества.

Утром в дом вихрем врывается Зарина. Ее появление чувствуется кожей еще до того, как хлопает входная дверь – воздух в холле мгновенно становится колючим и холодным, пропитанным ее тяжелым парфюмом. За завтраком царит напряженное молчание, пока Дамир вдруг не произносит, не отрываясь от кофе:

– Сегодня мы все вместе едем в детский центр. Я взял выходной.

Удивленно поднимаю глаза, изогнув бровь, едва не выронив ложку. Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к дочери, и в глубине его зрачков я вижу странную решимость. Мне хочется отступить, исчезнуть или раствориться в стенах, чтобы не мешать их семейной идиллии, которая кажется такой хрупкой. Но я понимаю, что для Руфины этот день может стать решающим.

***

Детский центр встречает нас шумом из криков, смеха, музыки и грохота пластиковых шаров. Для ребенка, привыкшего к тишине дома, здесь слишком ярко и шумно. Дамир и сам сначала выглядит совершенно потерянным. Он стоит посреди игрового зала в своем дорогом джемпере, окруженный роем бегающих детей, и кажется пришельцем с другой планеты.

Наклонившись, он неуклюже пытается расстегнуть теплую кофту Руфине. Его пальцы, привыкшие к чертежам и точным расчетам, дрожат. Он держит ее за руку слишком крепко, будто боится, что она растворится в толпе. Но даже невооруженным глазом видно, как он старается.

Когда Руфина тянет его за пальцы к высокой горке, он издает короткий, неловкий смешок, и мое сердце сжимается от какой-то невыносимой нежности. Это именно то, о чем я кричала ему в кабинете. И он услышал. Несмотря на всю свою гордость и ярость, он прислушался к моим словам и учится быть отцом.

Руфина светится изнутри. Она тащит с собой куклу, ту самую, которую я купила для нее, и не выпускает ее ни на секунду, прижимая к груди как самое ценное. Показав Дамиру горки, она ныряет в сухой бассейн с разноцветными шариками и смеется. Этот звонкий и заливистый смех перекрывает для меня весь шум центра.

Зарина все это время крутится рядом. Ее фальшивая и безжизненная улыбка кажется приклеенной к лицу. Она периодически берет Руфину на руки, называет ее «моей сладкой» и сюсюкает, но взгляд постоянно блуждает по сторонам, утыкаясь на экран телефона или на свое отражение в витринах. При первой же возможности она «сдает» малышку обратно Дамиру или мне, брезгливо отряхивая руки.

Я стараюсь держаться в тени. Сажусь на край скамейки, наблюдаю, как Дамир неумело строит замок из огромных мягких кубиков, а Руфина с восторгом его разрушает. Я радуюсь за них, и эта радость мешается с какой-то горькой грустью. Это их день. Я здесь всего лишь фон и необходимый инструмент, который однажды станет ненужным.

***

Вечером, когда мы возвращаемся в дом, Руфина выглядит совершенно измотанной, но довольной. Я несу ее в спальню, готовя к ритуалу сна, и вдруг понимаю, что в ее руках пусто. Куклы нет.

Начинаю искать, пытаясь вспомнить, где ее видела в последний раз и с каждой минутой тревога нарастает. Перерываю сумку, заглядываю под кроватку, бегу на первый этаж, осматриваю прихожую. Пусто. Сердце начинает стучать в висках тяжелыми молотами. Возвращаюсь обратно, осматривая каждый угол по пути в комнату Руфины.

– Где кукла? – спрашиваю вслух, обращаясь скорее к пустоте.

Зарина, проходя мимо, лениво усмехается. Ее взгляд светится холодным торжеством.

– Ты про ту жуткую страхолюдину из ниток? – она складывает руки на груди и облизывает губы, будто смакует момент. – Я ее выкинула в мусорный бак еще в детском центре. Такая дешевка не должна находиться в этом доме. Она портит вкус ребенку.

Кажется, словно меня наотмашь ударили по лицу. Воздух в легких превращается в раскаленный свинец. Под ребрами становится так пусто и больно, что я на секунду забываю, как дышать.

Я вспоминаю, как увидела эту куклу в магазине, и она мне напомнила Руфину. Для кого-то это была бы обычная игрушка. Но для нее вещь, с которой она не расставалась: таскала по дому, брала на прогулку, держала в руках, когда уставала или капризничала. И от этого особенно больно, потому что вместе с куклой будто выбросили что-то важное и живое.

– Зачем вы это сделали? – спрашиваю очень тихо. Мой голос дрожит от едва сдерживаемых слез и ярости. – Вы понимаете, что она для нее значила?

– Не делай из этого мировую трагедию, – Зарина равнодушно пожимает плечами и фыркает. – Завтра Дамир купит ей коллекционную куклу. Настоящую вещь, а не этот самопальный мусор. И не смей на меня так смотреть. Ты всего лишь персонал.

Тяжело сглотнув, стискиваю зубы. Если сейчас скажу хоть слово, то сорвусь и выплесну ей в лицо все – и про переписку в планшете, и про ее лживую заботу, и про то, какая она ничтожная в своей злобе.

Возвращаюсь в детскую, останавливаюсь у кровати. Руфина уже хмурится во сне, ее маленькие ручки шарят по одеялу в поисках привычного мягкого тельца игрушки, но не находят ее. Она всхлипывает, не открывая глаз, и в этом звуке столько беззащитности, что у меня разрывается сердце.

Сев на край кровати, обнимаю ее, прижимая к себе, и пытаюсь своим телом компенсировать эту утрату.

– Все хорошо, малышка… – шепчу, а слезы все-таки скатываются по моим щекам. – Я здесь. Я рядом.

Внутри у меня выжженная земля. Зарина не просто выкинула куклу, а совершила акт маленького и трусливого насилия над доверием ребенка. Она отрезала ту невидимую нить, которую я так долго плела между Руфиной и внешним миром.