Глава 8

Дамир

Короткое слово было сказано с таким детским, бесхитростным теплом, что внутри меня что-то с хрустом оборвалось. Это не просто звук. Это признание.

Поджимаю губы, медленно и протяжно выдыхая. Руфина смотрит на Инессу так, будто видит центр вселенной. А Инесса… она не просто держит мою дочь на руках. На ее губах играет та самая мягкая улыбка, которую я все чаще вижу в своих снах. Она отвечает что-то тихо, почти шепотом, поправляя воротник от платья. Их головы находятся пугающе близко. Очень близко для няни и чужого ребенка.

– И-ня, – настойчиво повторяет Руфина обнимая Инессу за шею и прижимаясь к ее щеке.

Мне становится жарко и душно. Воздух в помещении внезапно заканчивается, оставляя в легких только жгучую горечь.

Почему не Заира? Почему первым словом, которое произнесла дочь осознанно, стало имя чужой женщины?

Имя матери должно было быть первым. Единственным. Сакральным. Я месяцами ждал этого момента, подсознательно надеясь услышать хотя бы искаженный отголосок ее имени, ее незримого присутствия. Я хотел, чтобы Руфина потянулась к памяти той, кто дала ей жизнь, а не к… этой женщине с глазами цвета мокрого камня.

Злость поднимается во мне резко, как удар под дых, застилая глаза пеленой. Это предательство. Предательство памяти моей жены, которую я так бережно хранил.

– Айшат! – мой голос громом разрезает тишину комнаты.

Она появляется почти мгновенно, словно материализуясь из воздуха. В ее глазах привычная тревога, смешанная с глубокой печалью. Она знает этот тон и понимает, что я на пределе.

– Забери Руфину, – цежу сквозь зубы, не глядя на дочь. – Уведи и посиди с ней в детской.

Руфина хмурится. Ее маленькое личико искажается обидой, когда Айшат берет ее на руки. Она не смотрит на меня – своего отца и защитника. Вместо этого она тянется к Инессе, провожая ее взглядом, полным тоски. И это бьет по моему самолюбию сильнее любого оскорбления.

– Инесса, – голос вибрирует от сдерживаемой ярости. – В кабинет. Живо.

Она медленно поворачивает голову в мою сторону. В ее движениях нет ни капли того рабского испуга, который я привык видеть у людей в такие минуты. Ни растерянности, ни желания оправдаться. Только внимательный, собранный взгляд человека, готового к бою. Она идет за мной, и я кожей чувствую ее бесшумное и раздражающее присутствие за спиной.

Захлопываю дверь кабинета с громким звуком. Разворачиваюсь к Инессе, и все то напряжение, которое копилось во мне, вырывается наружу неопознанным штормом.

– Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? – спрашиваю, делая шаг к ней.

Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют.

– Я занимаюсь вашим ребенком, Дамир, – отвечает она, глядя мне прямо в глаза.

Это ее спокойствие бесит меня больше всего. Оно кажется мне издевательством, вызовом моей власти.

– Ты стираешь память о Заире! – выкрикиваю, чувствуя, как сводит скулы. – Ты ведешь себя так, будто ее никогда не существовало в этом доме. Ты планомерно занимаешь место, которое тебе не принадлежит и никогда не будет принадлежать! Ты забываешь свое место, Инесса. Ты просто няня. Наемный персонал. Ты – функция, которую я могу заменить в любой момент!

Я жду, что она сломается. Жду слез, жалких оправданий, привычного молчания подчиненного. Но Инесса лишь выше поднимает голову. В ее взгляде вспыхивает ответный огонь.

– Невозможно стереть то, чего нет, Дамир, – говорит она тихо, но ее голос звучит отчетливее любого крика. – Память – это не портреты на стенах. Память – это тепло, которого Руфина не знает.

Замираю, пораженный ее дерзостью.

– Руфина не реагирует на изображения Заиры, – продолжает она, делая шаг навстречу моему гневу. – Ни на фотографии, ни на портреты. Вы сами создали этот культ мертвых, забыв о живом ребенке. Вы это знаете. Просто боитесь признаться себе.

Она делает паузу, ее грудь часто вздымается от волнения, но она не отступает.

– А вы… вы сами в этом доме как мебель. Дорогая, статусная, но абсолютно холодная. Вы стоите здесь, дышите одним воздухом с дочерью, но не подходите к ней. Не говорите с ней. Не играете. Вы ждете от нее любви к тени, когда сами не даете ей ни капли настоящего отцовского внимания.

– Замолчи! Ты не имеешь права так со мной говорить! – я сокращаю расстояние между нами, нависая над ней.

В кабинете становится тесно от нашей общей ярости.

– А вы не имеете права делать вид, что этого достаточно! – повышает Инесса голос. – Вы думаете, что деньги и няня заменят ей семью?

Я чувствую, как внутри все сжимается в тугой болезненный узел.

– Детьми. Занимаются. Женщины, – чеканю каждое слово, пытаясь вернуть себе контроль. – Это порядок, заведенный веками. Мужчины обеспечивают безопасность и будущее. Я делаю для нее все.

– Тогда не удивляйтесь, – ее голос на секунду вздрагивает, но она тут же берет себя в руки, – что ее первое слово было не «папа». И даже не «мама». Она назвала того, кто рядом. Того, кто ее слышит.

Слово «папа» ударяет мне в грудь, как стенобитное орудие и разрывает мою уверенность в клочья.

– Она не реагирует на ваш приход с работы, – продолжает Инесса. – Она не бежит к дверям. Она не улыбается вам. Она вас боится или, что еще хуже, она вас не замечает. И если вы думаете, что через двадцать лет она будет ждать вашего звонка, вы ошибаетесь. Она будет смотреть сквозь вас так же безразлично, как вы смотрите сквозь нее сейчас, прячась за своими чертежами и портретом покойной жены.

Мы уже не просто спорим. Мы воюем. Воздух между нами натянут, как стальная струна, которая вот-вот лопнет и хлестнет по обоим. Адреналин гудит в моих жилах, смешиваясь с чем-то темным и первобытным.

– Ты переходишь чертову границу, – говорю я хрипло, почти шепотом.

– А вы ее никогда и не видели, эту границу! Вы заперлись в своем горе и думаете, что все вокруг должны страдать вместе с вами!

Я не выдерживаю. Гнев, обида и внезапное ослепляющее желание заткнуть Инессу, подчинить, заставить замолчать, все это сливается в один порыв.

Подойдя вплотную, одним резким движением прижимаю ее к стене. Я не причиняю ей боли, но лишаю любого пространства для маневра. Наши тела почти соприкасаются. Я чувствую, как колотится ее сердце. Вижу, как ее зрачки расширяются, поглощая радужку, как губы непроизвольно приоткрываются, ловя ртом воздух.

Инесса смотрит прямо на меня. В ее взгляде – вызов, страх и… что-то еще, от чего у меня темнеет в глазах.

– Ты не понимаешь, с кем играешь, Инесса, – рычу низко, почти касаясь ее уха. – Ты в моем доме. Ты на моей территории.

– Я вижу, кто вы есть на самом деле, Дамир, – парирует она, и ее дыхание обжигает мою шею. – Вы просто глубоко несчастный человек, который боится жить.

И в этот момент что-то окончательно обрывается. Тонкая нить контроля лопается с оглушительным звоном.

Я целую ее.

Это не поцелуй любви. Это нападение. Грубо, властно, с какой-то отчаянной жестокостью. В этом поцелуе вся моя злость на нее, на себя, на несправедливость этого мира. Все то напряжение, которое искрило между нами с первого дня, находит выход.

Губы Инессы сначала кажутся неподвижными и холодными от шока, но уже через секунду она начинает отвечать. Неохотно, будто протестуя каждой клеткой тела, но честно.

Я чувствую вкус ее кожи, жар ее дыхания, ощущение ее близости, от которого реальность рассыпается на куски. Мои руки сами находят ее талию, притягивая еще ближе.

Это неправильно. Это полное уничтожение всего, во что я верил.

И это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым за последние семь месяцев.