Глава 12

Дамир

Прошло восемь дней, но я до сих пор в деталях помню тот момент, когда вернулся домой со встречи в разгар рабочего дня. Это воспоминание стало моим личным убежищем среди дубайской суеты. Я снова и снова прокручиваю в голове, как выхожу из машины и вижу во дворе Руфину и Инессу. Помню, как дочка, неуверенно пошатываясь в своих сапожках, сделала шаги мне навстречу. И это звонкое, и отчетливое «Па-па!», которое прошило меня насквозь, заставив выронить ключи прямо в снег.

Тогда, стоя на коленях и прижимая к себе дочь, я впервые за долгие годы почувствовал, что стены моего внутреннего особняка, которые я так тщательно возводил, окончательно рухнули. Благодарность Инессе, стоявшей в стороне, жгла сильнее любого холода. Я уезжал с тяжелым сердцем, потому что впервые за долгое время мне было куда возвращаться.

Гул самолетных двигателей все еще стоит в ушах, хотя я уже полчаса как приземлился. Эти три дня командировки в Дубае выдались изматывающими: бесконечные правки в чертежах, сухой воздух конференц-залов, стерильный блеск небоскребов и фальшивые улыбки партнеров. Песок пустыни, кажется, просочился даже под кожу, забиваясь в поры так же настойчиво, как мысли об ошибках в расчетах.

Раньше я любил эти поездки. Они были моим легальным способом сбежать из дома, где тишина кричала о моей потере громче, чем шум любой строительной площадки. Я прятался за проектированием чужих жизней и зданий, чтобы не замечать, как рушится мой собственный фундамент.

Но в этот раз все по-другому. Сидя в бизнес-классе, я поймал себя на том, что не пересматриваю чертежи и проекты, а просто смотрю в иллюминатор, считая часы до посадки. Внутри поселилось странное, зудящее чувство, которое я долго не решался назвать своим именем.

Тоска.

Я скучал. И признаться себе в этом было чертовски сложно, я скучал не только по Руфине.

Образ Инессы преследовал меня повсюду, отражаясь в зеркальных стенах дубайских небоскребов. Среди этого царства стекла и бетона я раз за разом вспоминал теплый пшеничный оттенок ее волос, который казался единственным живым цветом в моей памяти. Но сильнее всего меня настигал ее взгляд. Штормовой серый свет ее глаз, прямой и до боли честный, пробивал насквозь любую мою броню. В мире, где все строится по безупречным чертежам, она стала той самой естественной стихией, которую невозможно подчинить расчету, но к которой тянет вопреки всякой логике.

Я открываю тяжелую входную дверь своего дома. В холле пахнет свежестью, воском и чем-то неуловимо домашним – тем самым запахом, который принесла с собой она. Едва успеваю поставить чемодан на пол и сбросить пиджак, как слышу топот маленьких ножек по паркету.

– Па-па! Па-па пЛи-шел! – этот звонкий, еще не совсем уверенный возглас пробивает меня насквозь.

Руфина несется ко мне из гостиной, смешно размахивая руками. Она больше не та маленькая тень, которая пряталась по углам. Она живая. Она настоящая. Я падаю на колени, не заботясь о том, что мои брюки стоят как годовой бюджет небольшого города, и ловлю этот маленький вихрь в свои объятия.

– Привет, принцесса, – хриплю, зарываясь лицом в ее мягкие волосы.

Она пахнет детским мылом и молоком. Обхватив мою шею своими пухлыми ручонками, она прижимается так крепко, будто боится, что я снова исчезну.

В груди разливается такое мощное, горячее чувство, что на секунду становится трудно дышать. Это и есть счастье? Такое простое, незамысловатое, очищенное от условий и контрактов. Я поднимаю голову и вижу Инессу.

Она стоит у подножия лестницы. На ее губах играет мягкая усталая улыбка, но в глазах та самая дистанция, которую она выстроила между нами после того поцелуя. Она не подходит ближе, а просто наблюдает, словно боится нарушить этот момент.

Я подхватываю Руфину на руки и встаю. Мой взгляд невольно приклеивается к Инессе. Она выглядит иначе. В простом домашнем свитере, с волосами, собранными в небрежный узел, она кажется мне прекраснее всех женщин, которых я видел.

– Здравствуй, Инесса, – говорю, и мой голос звучит глубже, чем хотелось бы.

– С возвращением, Дамир, – кивает она.

В ее тоне нет враждебности, но нет и того тепла, которое она дарит Руфине.

Весь вечер я провожу с дочерью. Мы ползаем по ковру, строим башни из конструктора, и я ловлю себя на том, что постоянно ищу глазами Инессу. Каждое ее движение, каждый случайный взгляд в мою сторону заставляет мой пульс учащаться. Я скучал по ней. По ее колючим замечаниям, по ее смелости, по тому, как она заставляет меня чувствовать себя не «хозяином жизни», а просто человеком.

Но Инесса избегает меня. Я заметил это давно. Стоит мне сделать шаг в ее сторону, как она находит повод уйти: проверить ужин, помочь Айшат, убрать «лишние» игрушки. Она превратилась в мастера ускользания. И это разжигает внутри меня холодный, упрямый азарт вперемешку с глухим раздражением. Она думает, что может просто вычеркнуть тот момент из нашей истории?

Когда наступает время сна, Инесса по привычке тянется к Руфине, но я останавливаю ее, осторожно коснувшись руки. Ее кожа обжигает. И она тут же отдергивает ладонь, будто ударилась током.

– Я сам, – говорю твердо. – Сегодня я сам уложу ее спать.

– Вы уверены? – она вскидывает брови, а в ее голосе слышится легкое сомнение. – Она привыкла к определенному ритуалу.

– Я быстро учусь, – подмигиваю Руфине.

В детской царит полумрак, освещаемый только ночником-проектором. Я сижу в большом кресле, Руфина устроилась у меня на груди. Она ворочается, теребит пуговицу на моей рубашке и выжидающе смотрит на меня.

– Па-па, по-й, – шепчет она.

Я замираю. Петь? Последний раз я пел… кажется, никогда. В моей голове проносятся сложные узлы конструкций, расчеты нагрузок и эпюры напряжений, но ни одной колыбельной. Ни одной строчки, которая могла бы убаюкать ребенка. Вместо слов – холодная геометрия чертежей. Пустота.

– Э-э… – я начинаю что-то мычать, пытаясь вспомнить хоть какой-то мотив.

Получается нечто среднее между военным маршем и звуком заглохшего мотора. Руфина хмурится и хихикает.

– Не-ть! – выдает она, прикрыв мой рот своей маленькой ладошкой.

– Ладно, ладно, – выдыхаю, чувствуя, как краснеют уши. – Папа выучит. Обещаю, к следующему разу я буду знать все песни мира. А пока… просто закрой глазки.

Я начинаю тихо рассказывать ей о далеких странах, где живут добрые львы и синие птицы. Мой голос звучит монотонно, успокаивающе. Глажу ее по спине, чувствуя, как ее дыхание становится ровным и глубоким. Наконец, она засыпает. Я еще какое-то время сижу так, боясь пошевелиться, наслаждаясь этой небывалой тяжестью на своей груди. В этот момент я понимаю, что ради этого ребенка и ради той женщины, что вернула ее к жизни, я готов сжечь весь этот мир дотла.

Осторожно переложив Руфину в кроватку и поправив одеяло, я выхожу из детской. Коридор погружен в тишину. Мне нужно зайти к себе, переодеться и, наконец, смыть с себя дорожную пыль.

Я толкаю дверь своей спальни и замираю.

В комнате горит только одна лампа у кровати. Инесса стоит у открытого шкафа. Она вздрагивает, услышав мои шаги, и резко оборачивается. В руках она держит стопку чистого постельного белья.

– Ой… Дамир, простите, – она часто дышит, и я вижу, как вздымается ее грудь. – Я помогала Айшат с уборкой, пока вы были в детской. Положила вам чистое белье и уже ухожу.

Инесса пытается пройти мимо меня к выходу, опустив голову. Опять этот маневр. Снова побег. Внутри меня что-то щелкает. Командировка, тоска, ее холодность – все это сливается в одну точку кипения. Я не хочу, чтобы она уходила. Я не хочу, чтобы между нами снова стояли стены из вежливости и должностных инструкций.

Сделав шаг назад, преграждая Инессе путь, и, не сводя с нее глаз, протягиваю руку к двери. Щелк. Звук поворачивающегося ключа в замке кажется в этой тишине оглушительным, как выстрел.

Инесса замирает. Она медленно поднимает на меня взгляд, и в ее глазах я вижу смесь испуга и того самого электрического напряжения, которое преследует нас обоих.

– Что вы делаете? – ее голос звучит едва слышно.

– То, что должен был сделать давно.

Я делаю шаг вперед, сокращая расстояние. Инесса оказывается зажатой между мной и массивным шкафом. Я чувствую жар, исходящий от ее тела, слышу ее рваное дыхание. Замечаю, что стопка белья в ее руках дрожит.

– Дамир, откройте дверь. Это… это непрофессионально, – пытается протестовать она, но в ее словах нет уверенности.

– К черту профессионализм, Инесса, – рычу, склоняясь к ее лицу так низко, что чувствую аромат мяты и тепла ее кожи. – Ты избегала меня столько дней. Думала, я не замечу? Думала, я забуду тот вечер?

Еще один маленький шаг. Между нами не остается воздуха. Только густое, осязаемое вожделение и правда, которую больше невозможно игнорировать. Инесса смотрит на мои губы, и я вижу, как она непроизвольно сглатывает.

– Я скучал по тебе, – признаюсь, и это признание звучит как капитуляция. – И теперь я никуда тебя не отпущу, пока мы не закончим то, что начали.

Вижу, как она медленно выпускает белье из рук, и простыни бесшумно падают на пол. Ее взгляд прикован к моему, и в этой тишине я слышу только стук наших сердец, бьющихся в унисон.

Я протягиваю руку и медленно, кончиками пальцев, провожу по ее щеке, спускаясь к подбородку. Она не отстраняется. Напротив, она неосознанно подается навстречу моему прикосновению.

– Дамир… – выдыхает она мое имя, и в этом звуке вся ее оборона, рассыпающаяся в прах.

Я наклоняюсь еще ближе.