Глава 28

Дамир

Я смотрю на Мурада Касумова. Человек, который минуту назад готов был стереть меня в порошок ради «чести своей семьи», теперь выглядит так, будто из него вынули хребет. Его плечи, всегда по-военному прямые, поникли. Он все еще сжимает планшет, и я замечаю, как крупная дрожь бьет его пальцы. Мурад медленно поднимает взгляд на Зарину. В его глазах нет больше ни капли родительской нежности или желания защитить. В них – бездонный черный колодец позора.

– Значит… правда, – шепчет он. Его голос больше не гремит, он похож на шорох сухих листьев. – Каждое слово… каждая грязь, которую вы здесь писали…

– Папа, – Зарина делает попытку подойти к нему, протягивает дрожащую руку, но Мурад отшатывается так, словно перед ним ядовитая змея.

– Не подходи! – рявкает он, и в этом выкрике столько боли, что даже мне на секунду становится не по себе. – Ты… ты не моя дочь. Моя дочь была честной женщиной. А ты… вы обе…

Он не договаривает. Мурад швыряет планшет на диван, и звук удара кажется в этой тишине выстрелом. Он закрывает лицо руками, а я вижу, как этот сильный, гордый мужчина едва сдерживает рыдания. Его мир рухнул. Все, во что он верил, все, чем он гордился, оказалось гнилой фальшивкой. Его дочери, его гордость, годами обманывали его, обманывали меня, предавали память предков и саму жизнь.

Перевожу взгляд на Зарину. И то, что я вижу, вызывает у меня лишь ледяное отвращение. Она больше не кажется мне красавицей. Ее безупречная маска сорвана окончательно. Косметика размазана по щекам, волосы растрепались, а в глазах вместо торжества застыл животный страх. Она выглядит жалко.

– Дамир… пожалуйста… – всхлипывает она, переводя взгляд с меня на своего отца, а затем на моего. – Я просто хотела… я хотела как лучше для Руфины…

– Замолчи, Зарина, – обрываю я ее. Мой голос звучит сухо и беспощадно. – Хватит лгать. Даже сейчас, когда ты стоишь в руинах собственной лжи, ты пытаешься прикрыться ребенком, которого твоя сестра ненавидела, а ты использовала как инструмент власти.

Я делаю шаг к ней, и она инстинктивно вжимает голову в плечи.

– Ты больше никогда не переступишь порог этого дома, – чеканю каждое слово. – Ты больше никогда не приблизишься к моей дочери. Ты вычеркнута из нашей жизни. Прямо сейчас ты идешь наверх, берешь свои вещи и исчезаешь. Через час тебя не должно быть в этом доме. Если я еще раз увижу тебя в радиусе километра от Руфины, я забуду о том, что ты женщина.

– Но Дамир! – она начинает захлебываться плачем.

Мурад медленно опускает руки от лица. Он смотрит на Зарину, затем на меня. На его лице застыла маска глубочайшего стыда. Он ничего не говорит – слова здесь больше не имеют веса. Он просто хватает Зарину за локоть и буквально вытаскивает ее из гостиной. Я слышу ее всхлипы, звук удаляющихся шагов и, наконец, тяжелый хлопок входной двери. Грохот внедорожника на улице предупреждает о том, что Касумовы покинули мой дом.

В гостиной остаемся только мы. Я и мой отец, Ахмед Саидов.

Он все еще неподвижно стоит у стола. Когда Мурад уходил, он даже не смотрел на него. Теперь он медленно поворачивает голову ко мне. Его взгляд, тяжелый и испытующий, больше не искрится яростью. Я вижу в нем что-то другое. Признание? Уважение? Или просто осознание того, насколько глубоко он ошибся?

– Садись, Дамир, – говорит он, указывая на кресло.

Я не сажусь, а остаюсь стоять. Сейчас я не подчиненный сын, я – хозяин этого дома, который защитил свою территорию.

– Я не сяду, отец. Мы все обсудили. Ты слышал правду. Ты видел признание. Вопрос со свадьбой закрыт навсегда.

Отец тяжело опускается в кресло. Он кладет руки на трость, и я замечаю, как они заметно дрожат. Впервые в жизни я вижу своего отца старым. Не мудрым старцем, а именно старым человеком, который осознал, что его авторитет едва не стал инструментом для совершения чудовищной несправедливости.

– Ты был прав, Дамир, – произносит он после долгой паузы. Эти три слова даются ему с огромным трудом. Я знаю, как дорого обходится Ахмеду Саидову признание своего поражения. – Я судил поверхностно. Слушал тех, кто льстил мне, и не слышал собственного сына.

Он поднимает на меня глаза.

– Зарина… она обманула нас всех. То, что она писала… то, что писала Заира… Это позор, который ложится на всех нас. Я приехал сюда, чтобы восстановить честь, а в итоге нашел только гниль.

– Я пытался решить все по телефону, отец, – отвечаю я спокойно, но твердо. – Объяснить тебе, что никакой свадьбы не будет. Но ты не хотел меня слушать. Ты уже все решил за меня. И даже не предупредил, что вы едете сюда сами.

Он медленно кивает.

– Я знаю твой характер, Дамир. Знаю, что ты бы сам не приехал в Дагестан и сделал бы все, чтобы этой свадьбы не было, – он делает паузу и только потом добавляет: – Я видел, как ты стоял перед нами – не согнулся под моим криком и защищал свою женщину и свою дочь так, как подобает мужчине нашего рода.

Сделав глубокий вдох, его взгляд становится тверже.

– Подойди сюда.

Я делаю несколько шагов ближе. Он встает на ноги и кладет свою тяжелую и морщинистую руку мне на предплечье.

– Теперь я хочу увидеть ту, ради которой ты был готов отречься от отца и всего, что мы строили годами.

Отец произносит это спокойно, но в его голосе по-прежнему слышится жесткость. Не крик или угроза, а холодная проверка.

– Ты хочешь познакомиться с Инессой? – уточняю.

– С няней Руфины, – поправляет он, делая едва заметный акцент на слове «няней». – Я должен понять, кто она такая. Кто стоит за спиной моего сына.

Я слышу это. Слышу подтекст. Отец отступил в одном – признал ложь Касумовых. Но в другом он не сдался. Он все еще не принимает ее. Не видит в ней женщину. Только постороннюю.

– Сейчас не лучшее время, – сглотнув, говорю ровно. – Они с Руфиной наверху. Дочка и так все это слышала.

– Тем более, – еле заметно поводит он плечом. – Я хочу видеть, кто находится рядом с моей внучкой.

Его тон становится тверже. Это уже не просьба.

Понимаю, что отец не отступит. Не сейчас. Он пришел проверить границы и не уйдет, пока не убедится, что контролирует ситуацию хотя бы частично.

Медленно и протяжно выдыхаю.

– Хорошо. Но сначала я попрошу Айшат побыть с Руфиной.

Развернувшись, стискиваю челюсть, приближаясь к дверному проему.

– Айшат, – зову я, и она почти сразу появляется из кухни, бледная, испуганная, но собранная. – Поднимись в детскую, побудь с Руфиной и скажи Инессе, что я сейчас приду.

Айшат кивает и быстро уходит к лестнице.

Повернув голову, смотрю на отца.

– И, отец… – делаю паузу, чтобы он встретился со мной взглядом. – Ты можешь не принимать мой выбор. Но ты будешь говорить с Инессой уважительно. Потому что она вернула жизнь в этот дом. И здесь к моей женщине относятся с достоинством, независимо от чужих сомнений.

Он ничего не отвечает, но его глаза сужаются.

В голову приходит новое осознание – это только начало нового разговора. И на этот раз я не позволю никому говорить с Инессой так, будто она здесь временно.