Глава 27

Инесса

Я стою в тени коридора, прижавшись плечом к холодному косяку приоткрытой двери детской. Пальцы одной руки до боли впиваются в ладонь, а второй я прикрываю рот, стараясь не выдать свое присутствие даже самым тихим вздохом. В паре метров от меня на ковре сидит Руфина. Она баюкает куклу и тихо шепчет ей что-то, абсолютно не замечая той бури, что разверзлась этажом ниже.

А там, в гостиной, кажется, рушится мироздание.

Голоса доносятся до меня гулким эхом, просачиваясь сквозь лестничный пролет. Тишина, которая воцарилась после того, как Дамир показал планшет, была недолгой. Она взорвалась так оглушительно, что мне на мгновение захотелось подхватить Руфину на руки и бежать прочь из этого дома, охваченного пламенем старых тайн.

– Это ложь! Это подделка! – раздается истошный, переходящий в ультразвук крик Зарины.

Я никогда не слышала у нее такого голоса. В нем нет больше ни капли той приторной сладости или ледяного высокомерия. Это крик загнанного зверя, который чувствует, как на его шее смыкается капкан.

– Дамир, ты подделал это! Ты нанял кого-то, чтобы очернить мою сестру и меня! Чтобы оправдать свою связь с этой девкой!

Зарина заходится в настоящей истерике. Я слышу топот ее каблуков, звон разбитого стекла – видимо, она в порыве чувств смахнула что-то со стола.

– Отец, не верь ему! Он ненавидит нас! Он всегда ненавидел нашу семью, он считал нас ниже себя!

Зарина рыдает в голос, и это уже не те картинные слезы, что были раньше. Это настоящий, захлебывающийся вой человека, чей карточный домик из интриг рассыпается под порывом ледяного ветра правды.

– Как ты смеешь? – голос Мурада Касумова, отца Зарины, гремит так, что, кажется, дрожат стены. – Как ты смеешь показывать мне эту грязь и утверждать, что это писала моя дочь? Ты осквернил ее память этим гнусным монтажом! Хочешь выставить мою Заиру изменницей и плохой матерью! Оболгал Зарину, чтобы очистить свою совесть перед этой русской нянькой? Ты опустился на самое дно, Саидов!

– Дамир, сын… – голос Ахмеда Саидова звучит тише, но в этой тишине больше угрозы, чем в крике Мурада. – Ты совершаешь страшную ошибку. В попытке защитить свое мимолетное увлечение ты переходишь черту, за которой нет возврата. Ты обвиняешь женщину, которой нет в живых, в вещах, которые не укладываются в голове нашего народа. А Зарину обвиняешь во лжи. Остановись. Признай, что это все неправда, и, возможно, Мурад тебя простит.

Я чувствую, как по спине стекает холодный пот. Они не верят ему. Для них Дамир – предатель, который ради меня готов растоптать святыню. Закрыв глаза, молюсь только об одном: чтобы он выстоял. Чтобы его не сломило это чудовищное давление традиций и родственных связей.

– Я никогда не стал бы врать о матери своего ребенка.

Голос Дамира звучит удивительно спокойно. В нем нет ярости, только бесконечная, выжженная усталость.

– И я никогда не опустился бы до подделки сообщений. Мне это не нужно. Правда не изменится от того, насколько громко вы будете на меня кричать.

– Твоя правда – это оскорбление! – снова кричит Мурад. – Ты подонок, Дамир! Ты позоришь мою кровь!

В этот момент внизу раздаются другие шаги. Спокойные и размеренные. Я слышу голос, который всегда был для меня символом надежности в этом доме.

– Если вы не верите ему, то должны поверить мне.

Это Айшат. Она вышла из кухни и, судя по звукам, встала у двери, не проходя вглубь гостиной. Замираю, боясь пропустить хоть слово.

Повисает какая-то тяжелая и липкая тишина. Даже Зарина на мгновение замолкает и слышны только ее судорожные всхлипы.

– Что ты хочешь сказать, Айшат? – сурово задает вопрос Ахмед Саидов.

– Я хочу сказать, – голос Айшат звучит твердо– что все, что вы прочитали в этих сообщениях – чистая правда. Каждое слово. Заира никогда не хотела этого ребенка. Я видела, как она отворачивалась от колыбели, когда Дамира не было рядом. Слышала, как она ругалась на Руфину за то, что та мешает ей. Наблюдала, как Заира и Зарина, оставив ее на няню, уезжали веселиться на всю ночь.

– Ты лжешь! – вскрикивает Зарина, но ее голос уже не такой уверенный.

– Я не лгу, Зарина. Я молчала, потому что Дамир был раздавлен горем, и не хотела добивать его этой правдой. Я хотела, чтобы у Руфины остался хоть какой-то образ матери. Но сейчас, когда вы пытаетесь уничтожить этого человека за его желание быть счастливым с той, кто действительно полюбил Руфину… Я больше не могу молчать. Аллах мне судья, но Заира не была той женой, о которой вы плачете.

Тишина, воцарившаяся после слов Айшат, кажется бесконечной. Она давит на грудь, мешая дышать. Даже здесь я слышу, как тяжело дышит Мурад Касумов. Его идеальный мир, в котором его дочь была святой, трещит по швам под тяжестью свидетельства женщины, которую он не может обвинить в предвзятости.

– Зарина… – голос Мурада звучит странно. – Посмотри на меня. Посмотри на меня и скажи… Это правда? Все, что здесь написано… Все, что сказала Айшат… Правда?

Тишина затягивается. Я представляю сейчас лицо Зарины – бледное, с размазанной тушью, со сброшенной маской. Я слышу ее прерывистое и паническое дыхание.

– Папа… я… – она начинает заикаться. – Мы просто… Заире было так тяжело…

– Правда или нет? – рявкает Мурад так, что я невольно вздрагиваю, и Руфина в детской на секунду замирает, прислушиваясь.

Зарина всхлипывает. И в этой тишине, которая кажется мне предвестником конца света, раздается ее тихий, едва различимый голос:

– Правда. Да… это правда.

Эти слова падают в гостиную, как тяжелые камни в болото. Все кончено. Интрига раскрыта, ложь обнажена, и теперь ни один закон гор, ни одна традиция не смогут склеить эти разбитые осколки.

Медленно опускаюсь на пол рядом с дверью детской, ощущая, как меня начинает бить крупная дрожь. Слезы, которые я сдерживала все это время, наконец-то прорываются наружу. Но это не слезы страха. Это слезы облегчения.

Руфина оставляет куклу и подползает ко мне. Она кладет свою маленькую ладошку мне на колено и заглядывает в лицо, словно пытаясь понять, почему я плачу.

– И-ня? – тихо спрашивает она.

Я подхватываю ее на руки, прижимая к себе, и целую в теплую макушку.

– Все хорошо, Руфина. Теперь все будет хорошо.

Внизу все еще слышны голоса, но они уже не кажутся такими угрожающими. Гнев отцов сменился тяжелым разочарованием и стыдом. И я знаю, что на первом этаже Дамир сейчас стоит, расправив плечи, наконец-то свободный от груза, который он нес так долго.