ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Проснувшись утром следующего дня, Лиза поняла — сегодня она не в силах продолжать «соблазнение». События последних часов её немного опустошили – хоть и взволновали тоже, — и ей хотелось взять тайм-аут. Да и на горизонте маячила Катя со своим приездом. Может, после?..
Но откладывать всё на «после отъезда» Лизе тоже не хотелось. Она подозревала, что Володя во время встречи с Катей разберётся в себе и решит, что Лизе не место в его квартире. Погостила – и хватит, пора и честь знать. И вообще у него девушка есть и он её любит…
– Ты о чём так горестно думаешь, Лиз? – поинтересовался Володя за завтраком. — Вздохнула уже раза три и яичницу ковыряешь, а не ешь.
Она вздохнула ещё раз и честно призналась:
– Я Катю боюсь.
Володя сначала удивился, а потом засмеялся.
— Катю? Почему?
— Ну… Маша говорила, она взрывная…
— Это да. Но бросаться на тебя с кулаками она не будет, да и я рядом, остановлю, если что. Вот. – Володя достал телефон, потыкал в экран и протянул Лизе. – Может, легче будет.
С экрана смартфона на неё смотрела очень симпатичная девушка. Ярко-рыжая, вся в веснушках, и смеющаяся. По фотографии она производила приятное впечатление и неадекватной вовсе не выглядела.
– Милая…
— Да, Катя хорошенькая. Маленькая такая, рыженькая, – Володя тепло улыбнулся, словно что-то вспомнив, и Лиза похолодела от ревности. — Ей тридцать уже, а выглядит на двадцать из-за роста и этой своей рыжести. Правда, сейчас у неё синие волосы.
– Синие?..
— Угу. – Володя шутливо поморщился. -- Ерунда какая-то, не понимаю я этого, но пусть. Пару месяцев походит, поймёт, что фигня, и вернётся к собственному цвету волос. Такая красота необычная, зачем её в синий цвет замазывать?
– Согласна, – кивнула Лиза. – И ты не Буратино, чтобы Мальвину любить.
– Это точно, – он фыркнул. – В общем, не бойся. Всё пройдёт хорошо. Да и я тебя в обиду не дам, если что.
«Раз ты так говоришь, значит, Катя способна обидеть», – подумала Лиза, но вслух ничего не сказала.
А вечером она впервые увидела Володю в очень плохом настроении. В настолько плохом, что он даже практически не разговаривал с ней – всё молчал, и был таким мрачным, что ей хотелось взять его за плечи и хорошенько потрясти.
– Что-то случилось? – спросила Лиза тихо уже во время ужина. Сначала она не собиралась лезть Володе в душу – чувствовала, что это наверняка связано с работой, – но не выдержала.
Он вздохнул, отодвигая тарелку почти с нетронутыми оладушками, и ответил:
– Ты тут ни при чём, Лиз. У меня пациентка умерла на операционном столе. Не в первый раз, конечно… но всегда тяжело. Сегодня я не совсем в адекватном состоянии, прости. Завтра будет лучше.
Она кивнула, не зная, что ещё можно сказать, но Володя заговорил сам.
– Каждый раз, сталкиваясь с собственным бессилием, я вспоминаю чувство, которое преследует меня с пятнадцати лет. Жуткое ощущение того, что всё бесполезно, смерть неотвратима, она всё равно рано или поздно настигнет, и ты ничего не сделаешь. И неважно, врач ты или нет.
– Важно, – возразила Лиза. – Когда ты не врач, ты совсем ничего не можешь сделать.
– Вот именно поэтому я и пошёл в медицинский, – Володя криво усмехнулся. – Так меня однажды взбесило это «ничего не можешь сделать»… Хотя там и врач бы уже не смог.
Он тяжело замолчал, и Лиза, поколебавшись пару секунд, негромко спросила:
– Это… про ту самоубийцу?..
Володя поднял брови, но мгновением спустя понимающе кивнул.
– Ясно, Маша донесла. Да, это про Нину.
– Нину?
– Её так звали. Я как-то, – он пожал плечами, – привык называть её по имени. Она для меня человек, а не кусок окровавленного мяса. Нина Белецкая её звали. Ей было тридцать три года, и она десять лет лечилась от бесплодия. Потом всё-таки родила, девочку, Настю. На её трехлетие они поехали в дом отдыха за город. Во время прогулки Настю укусила гадюка. Девочка впала в кому и умерла, а на девятый день после похорон Нина выбросилась из окна.
Лиза в ужасе зажала ладонью рот, чувствуя, как по коже бегут ледяные мурашки.
– Господи, какой кошмар…
– Она не выдержала всего этого, – продолжал Володя, глядя в пространство какими-то пустыми глазами. – Сердце не выдержало. Я очень хотел ей помочь тогда, когда она умирала, когда я ещё ничего этого не знал. И после, когда с мужем Нины поговорил, захотел ещё больше. Я не понимал, зачем это нужно – такое бессилие… Честно говоря, я до сих пор до конца так и не понял. Отец Василий говорит, у каждого свой крест, своё испытание. Он прав, конечно. Конечно, прав, я понимаю. Это было испытание Нины, её крест, и она сломалась под его тяжестью.
– Кто бы ни сломался… – пробормотала Лиза, и Володя, услышав, покачал головой.
– Нет, все люди разные. Но не нужно никого судить, говорить, что кто-то лучше, а кто-то хуже. Просто все разные. Возможно, это была минутная слабость с её стороны, мы уже никогда не узнаем. Но благодаря Нине я понял, что больше не хочу чувствовать такую беспомощность перед лицом смерти. – Он грустно улыбнулся. – Тогда я ещё не знал, что это неизбежно. А отец Василий… Я к нему пришёл, рассказал это всё, задал кучу вопросов – и про смерть, и про боль, и про борьбу… А он мне ответил строчками из поэмы «Дорога на Клухор» Тушновой: «Не плачь! Не надо! Плакать поздно. Бороться надо за живых!» И добавил от себя, что все мы смертны, но это не значит, что со смертью нельзя бороться. Да, её нельзя победить, но с ней можно бороться…
Сердце у Лизы очень болело, хотелось встать, подойти к Володе и обнять его крепко-крепко, но она не смела.
Он потёр лицо ладонями, поднял голову, глядя на неё сухими и будто бы потускневшими глазами, и улыбнулся.
– Не переживай, всё в порядке. Пройдёт к утру. Не первый и не последний раз. Всегда потом Нину вспоминаю… И молюсь за неё каждый день.
Больше Володя ничего не сказал, и Лиза тоже молчала. Ей казалось, если она заговорит, то тут же заплачет.
Хотя сказать хотелось. Лиза думала о том, что Нина наверняка тоже переживала за мальчика, который оказался невольным свидетелем её смерти, и теперь смотрела на него с неба, радуясь тому, что это не сломало его, а закалило, как сталь.
И гордилась им. Так, как сейчас гордилась Лиза.
Перед сном Володя, как всегда, зашёл к ней в комнату, чтобы поставить музыку. Лиза сидела на кровати по-прежнему в домашнем сарафане, и вязко, тяжело думала о том, как же ей не хочется двигаться, переодеваться и вообще что-то делать.
Но зашёл Володя, и она очнулась.
– Ты чего сидишь? – спросил он, подходя к комоду. – Полдвенадцатого, надо потихоньку укладываться.
Выглядел он до сих пор невесело, даже мрачно, и Лиза не удержалась – поднялась с кровати, подошла вплотную и чуть приобняла Володю, прижавшись щекой к его горячей спине.
Он замер.
А Лиза стояла так, глубоко дыша – как же она любила его запах! – и не зная, что делать дальше, и надо ли вообще что-то делать? Ей так хотелось забрать из Володи всю боль и растворить её где-нибудь, хоть в мировом океане – чтобы он больше не думал, не мучился, не чувствовал ничего подобного…
Чуть осмелев, Лиза обняла его за талию, прижалась крепче, вжимаясь носом в спину и сходя с ума от нежности.
Несколько секунд они стояли так, а потом Володя обернулся – и Лиза, подняв голову, посмотрела в его глаза и задохнулась – столько всего там было. И боль, и тревога, и желание, и что-то такое, чему она никогда в жизни не смогла бы подобрать названия.
– Лиза… – выдохнул он хрипло.
Она не поняла, как это получилось, но в следующее мгновение Володя уже целовал её, обнимая ладонями лицо, и Лиза сжимала пальцы на его напряжённых плечах, и запускала их в волосы, и ласкала затылок…
И всё казалось таким правильным. И страха не было совсем…
Но через пару секунд всё изменилось, потому что Володя вдруг оторвался от её губ, крепко обнял, прижимая к себе и, уткнувшись лицом ей в макушку, прошептал:
– Лиза, Лиза… Я не могу так… Надо дождаться Катю…
Катю… От этого имени её словно ледяной водой с ног до головы окатило.
– Надо, Лиза… Иначе это будет бесчестно по отношению к вам обеим…
Она вздохнула и тихо сказала:
– Я понимаю…
– Господи, – шептал он горячо, страстно, – я так не хотел говорить этого тебе, прости… Я не хотел добавлять тебе боли, думал, что она уже скоро приедет, мы разберёмся, а потом… Лиза, пожалуйста, не переживай, не обижайся на меня…
– Я не обижаюсь…
Она говорила правду – на что тут обижаться? Денис её тоже никогда не любил. Он тоже любил кого-то другого.
Денис… сейчас это имя показалось Лизе совсем-совсем чужим. Будто бы и не было никогда на свете никакого Дениса. Будто она про него только в книжке прочитала.
– Я надеюсь, что не обижаешься. Лиза… – Володя нежно поцеловал её в лоб, и Лиза с болью подумала: как покойницу… – Всё будет хорошо, я обещаю.
«У кого? У вас с Катей?»
– Да… Да, конечно. Обязательно будет.
Лиза не помнила, когда она в последний раз так рыдала перед сном. Как всегда, беззвучно – чтобы Володя не узнал, – но безумно и отчаянно.
Мысли мелькали в её голове одна за другой, и от каждой было невыносимо больно. И Лиза не понимала, как она до сих пор жива, почему? Казалось, от боли её сейчас пополам разорвёт. Но почему-то не разрывало, и она продолжала дышать, думать и плакать.
В конце концов она всё-таки уснула, совершенно обессиленная собственными переживаниями.
Утром Володя впервые разбудил её, не просто позвав, но и легко погладив по спине.
– Лиз, вставай. Среда подошла – и неделя прошла.
Чтобы неделя проходила, ей не хотелось. В пятницу ведь Катя приедет…
– Угу…
Лиза быстро приняла душ, а когда зашла на кухню, обнаружила Володю у плиты – он быстро и ловко жарил блинчики на двух сковородках.
– Ты бы сказал, я бы тебе пожарила…
– Да ладно. – Он обернулся и внимательно, тревожно посмотрел на Лизу. – Как ты себя чувствуешь?
Ужасно.
– Нормально, – ответила она, гордясь своим недрожащим голосом. – А ты? Ты вчера…
– Был не в себе, да. – Володя отвернулся, перевернул блинчики, вновь повернулся лицом к Лизе. – Не переживай, всё уже в порядке. Лиз… Садись, я и на твою долю пожарил, сейчас будем есть, заодно и поговорим.
Она кивнула, уныло понимая – небось, про Катю, – и села за стол. Через пару мгновений перед Лизой появилась тарелка с тремя блинами, а посреди стола – упаковка сметаны и банка со сгущёнкой. Со сгущёнкой Лиза любила больше, чем со сметаной, так что она предназначалась для неё.
Володя сел напротив – на его тарелке блинов было точно не три, а семь как минимум, – помазал верхний блин сметаной и, начав сворачивать его в рулетик, заговорил:
– Я хотел объяснить тебе кое-что. Вчера я плохо соображал, да и… В общем, вчера не получилось, но сегодня надо. Насчёт Кати… Мы с ней два года назад познакомились, встречались месяц или два, а потом она нашла крутую работу в Таиланде и решила на время уехать. Отношения мы не разрывали. Она приезжает оттуда раз в три-четыре месяца на выходные или целую неделю, правда, последнее время у неё был перерыв – с Нового года не приезжала, зато тогда месяц здесь была. Она хороший человек, Лиз. Взрывной, да, но хороший. И я не хочу поступать с ней непорядочно. Ты поставь себя на её место – ты ведь тоже не желала бы, чтобы твой парень нашёл себе другую, пока ты в другой стране работаешь.
– Конечно. Я всё понимаю, правда, не надо объяснять.
Лиза уныло размазывала по блину сгущёнку. Да и Володя, как она заметила, пока к своему рулетику не притронулся – он продолжал говорить:
– Лиз, ты мне очень нравишься, очень. Но я не могу начинать другие отношения, пока с этими не разберусь. И это даже кстати, что Катя приезжает, иначе мне пришлось бы самому лететь в Таиланд.
– Я понимаю.
– Тогда ешь, Лиз. А то всё размазываешь, размазываешь… сейчас ты в этом блине дыру протрёшь.
Она улыбнулась уголками губ.
– Ты тоже ешь. Рулетик свернул, а всё никак.
– Хотел сначала поговорить с тобой. Лиз… я тебя не обижу, обещаю. Никогда в жизни не обижу. Но и Катю я обижать не должен, правильно?
Лиза кивнула.
– Конечно. Ты прав.
«Но третий всё равно должен уйти…»
– Хорошо, – Володя вздохнул и наконец засунул рулетик из блинчика в рот. Сразу весь, целиком. – Вешером в парке погуляем? – спросил он в процессе жевания.
– Холодно.
– А мы оденемся потеплее.
У Лизы совершенно не было сил на споры – моральная деморализация давала о себе знать, – поэтому она просто спокойно согласилась.
Гулять так гулять. Какая разница…
И вновь работа спасала – Лизу так завалило заказами на переводы, что отвернулась от компьютера она только в обед, а потом уже перед уходом.
А во время обеда, не выдержав, поведала Маше о приезде Кати.
– У-у-у, – протянула подруга, накалывая на вилку малосольный огурчик. – Бедный Володя…
– Почему он? – удивилась Лиза.
– Потому что Катя – его девушка, ему и шишки ловить.
– Ну… – Лиза вздохнула и неуверенно продолжила: – Я просто боюсь, что мне потом не останется места ни в его квартире, ни в жизни.
– Пф, – Маша закатила глаза, – а ты ушами не хлопай. У тебя вообще преимущество.
– У меня?!
– Конечно. Катя на два дня приедет, а ты с Володей живёшь постоянно. Соблазни.
Лиза попыталась не покраснеть, но не получилось.
– А чего ты так порозовела? Это дело-то житейское. Под одеяло утром залезь, да и всё. Володя, конечно, на голову хороший, но он же не святой. По крайней мере до сих пор ещё не замироточил.
Под одеяло… Боже, ей такое и в голову не приходило. Это уже не соблазнение, а домогательство какое-то…
– Маш, это слишком.
– А с ним иначе нельзя, – фыркнула Маша. – У нас же мораль, нравственность, все дела. Мы же в первую очередь думаем о том, как правильно, а потом уже о том, чего хочется. Эх, напоить бы его, да не пьёт, зараза…
Лиза не выдержала и засмеялась.
– Короче, ты поняла мою мысль. Ты понастойчивее будь, Лиз. Тем более, что у тебя есть одна деликатная проблема, которую Володе наверняка очень хочется решить, как врачу…
Вот это Маша зря сказала – Лиза сразу расстроилась.
Ну да, он же типа психотерапевт… Вылечить-то хочется, но это вылечивание – автоматически измена Кате, а так уже будет нечестно, вот Володя Лизу и отодвинул в сторону.
Короче говоря, он её отшил, а они тут с Машей фантазируют.
Вечером у Лизы чуть улучшилось настроение – погода была отличная, хоть и холодная, светило закатное солнце, и деревья в его свете казались почти золотыми, осенними.
Володя купил в парке огромную упаковку мыльных пузырей, и, встав на набережной, принялся их надувать. Вокруг него тут же столпилась целая куча детей, которые прыгали и бегали среди этих пузырей, визжа и хихикая, и Лиза, не выдержав, принялась фотографировать всё это безобразие на мобильный телефон.
Перед сном она долго смотрела эти фотографии, улыбаясь и плача, чувствуя себя абсолютно и безумно влюблённой дурой…
Да-да, влюблённой. В конце концов, пора признаться в этом хотя бы самой себе.
Ночью Лизе впервые снился Денис.
Он сидел на скамейке возле детской площадки с тортом в руках и курил. «Фу, – хотела сказать Лиза. – Ты что делаешь? Здесь же дети, а ты куришь!»
Денис никогда не курил, но во сне этот факт её почему-то совсем не удивил – она лишь возмутилась, что он курит не там, где можно, фыркнула и пошла дальше.
– Лиза! – послышался позади его отчаянный крик, полный мольбы, и она, вдруг вспомнив о том, что он с ней сделал, со всех ног побежала вперёд, ощущая, как заходится сердце… и проснулась.
Она лежала в постели, за дверью ходил Володя. Никакой детской площадки, никакого Дениса…
Дурацкий сон… К чему он был?
Лиза поморщилась – и застыла. Даже сердце, казалось, замерло.
Точно. У Дениса сегодня день рождения. Он родился на восемь дней раньше Лизы.
Вот подсознание и напомнило об этом… Только зачем – непонятно.
– Я завтра с обеда отпросился, – сказал Володя за завтраком. – Поеду Катю встречать. Привезу её и как раз успею к концу твоего рабочего дня.
– Ты уверен, что успеешь? Да и ни к чему мотаться, я и сама могу доехать…
– Успею-успею. – Володя внимательно посмотрел на Лизу, чуть прищурился и спросил: – Ты себя как чувствуешь? Ничего не болит?
– Нет вроде, – ответила она тускло. – Всё в порядке.
– Что тогда случилось? Или ты просто… из-за Кати?
Лиза хотела соврать, но… язык не повернулся.
– Нет. Это так, ерунда… Вспомнила утром, что сегодня день рождения у… ну… у…
– Та-а-ак, – Володя нахмурился. – Я понял. Не думай о нём вообще, забудь, как страшный сон.
Сон… Да, забавно получилось, но ведь действительно, теперь так и получается, что Денис – это сон. Причём кошмарный.
– Я не думаю, просто вот… вспомнилось.
– Забудь. Скажи: «Сон, уйди прочь, сон, уйди в ночь» – и забудь.
Лиза улыбнулась.
– Ты думаешь, сработает?
– Конечно, – кивнул Володя. – Не сомневаюсь даже.
Она смотрела, как он ест омлет с сыром, помидорами и укропом, чувствуя что-то странное… необычное… раньше такого не было.
Секунд через десять, когда Володя поднял голову и посмотрел на Лизу, она поняла, что это было.
Желание рассказать.
– Мне было десять, когда я в него влюбилась. По-детски, но сильно. Пронесла это чувство через всю жизнь, ни на кого больше не смотрела. Я тогда просто цветы пришла полить, мы с его мамой общаемся, она попросила. Он пьяный в квартиру ввалился, говорил что-то про девушек, которым одно нужно, всем без исключения, и мне тоже, и…
В этом месте Володя поднялся, подошёл к Лизе, встал перед ней на колени и крепко-крепко обнял, ничего не говоря.
Она задохнулась – и тихонько заплакала, утыкаясь носом в его плечо и ощущая, как что-то выходит из неё с этими слезами. Что-то глубокое, больное, обидное.
Руки Володи гладили её волосы и спину, а губы ласково касались виска, и ей было так хорошо и спокойно…
– Спасибо, – прошептала Лиза.
– Я верю в то, что когда-нибудь ты перестанешь плакать из-за этого, Лиза, – сказал Володя. – Потому что всё это – не более, чем страшный сон. Зачем же плакать из-за снов?
«Всего лишь сон. Да. И незачем из-за него плакать».
Она знала – что бы ни случилось дальше, будут ли они общаться с Володей или расстанутся, эти слова запомнятся ей на всю жизнь. И в этой жизни не будет места страшным снам.