Глава 11

– В тёмном-тёмном лесу. На маленькой опушке. В избушке, построенной из эклерного торта, жила-была девочка.

– Прямо из торта? – загораются глазёнки Дуси.

– Точно. Из такого огромного торта с заварным кремом, украшенного взбитыми сливками и текучим шоколадом.

– Эх, мне бы такой дом.

– Ну, это не всегда так уж прекрасно, – кривлюсь я в улыбке. Блин, я, конечно, сегодня перегнула палку, и теперь мне немного стыдно. Вру – мне очень стыдно. Я ведь не такая. Я добрая и не подлая. И я не хотела, чтобы кто-то пострадал. И… – Девочка ела и ела торт, запивала его сладкой газировкой, река из которой протекала мимо её тортового дома. И становилась всё толще.

– И зубы у неё, наверное, болели, – вздохнула Дуся. – А как её звали?

– Кого? – выпадаю я из своих «головупеплопосыпательных» мыслей.

– Ну эту несчастную девочку с больными зубами.

– Её звали Атир. И у неё никого не было. У неё не было друзей. Даже серый волк её бросил и сбежал к Красной Шапочке, потому что она была худенькая, и у неё была корзинка с логотипом очень известной фирмы. Ну и пирожки у неё, наверное, были вкуснее.

– Это ужасно же? Слушай, а у меня тоже нет друзей. Папа сказал, что и учиться я буду дома.

– Почему? – Господи, бедная Дуся. Она живёт в каком-то ужасном стерильном пузыре. Её папаша оградил малышку вообще от мира. Не мудрено, что она вцепилась в первую попавшуюся толстую дуру и котёнка, больше похожего на гремлина из старого фильма ужасов.

– Ну, он говорит, что там инфекции и дети злые. И что они могут начать меня обижать. Но я думаю, папа боится, что я исчезну, как…

– Как кто? – я замираю в ожидании.

– Хочешь, я тебе расскажу секрет? Только папе не растрезвонь, – шепчет малышка. Она очень красивая. Волосики, рассыпавшиеся по белоснежной подушке, кажутся нимбом над её головой. И сонные глазёнки она щурит. И мне совсем не хочется слышать, что она сейчас скажет. Но, тем не менее, я согласно киваю. – Я ведь знаю, что ты не настоящая моя мама. У меня есть её фотография. Папа все снимки велел убрать из дома и сжечь. Там же, где мы с тобой сегодня пекли картошку, а я один стащила, пока дядя Жорж отвернулся. А круто ты ему в лоб зарядила. Он – брык, и упал. Кстати, было круто. Мы же ещё хоть раз так с тобой пошалим? И на дерево я хочу залезть. И я ужасно рада, что ты тут. А ещё, знаешь, чего думаю? Я думаю, что папа изменится тоже. Он хороший, но слишком характерный – так говорит Эля. Я тебя завтра с ней познакомлю.

– Спи, солнце моё, – целую девочку в лобик и иду к двери. Ночь наступила, а значит, сегодня меня, может быть, и не будут убивать. – Спокойной ночи.

– Спокойной. А волк дурак был, – уже возле двери меня настигает тягучий сонный голосок спасённой мной «доченьки». – Красная Шапочка его обманула. Она точно злая, потому что тощие все злые. А ещё известные фирмы не ляпают на корзинки огромные логотипы, которые все могут увидеть.

Вот интересно, откуда у крошечной семилетней девочки такие глубокие жизненные познания? Она же живёт в вакууме. И с её отцом я точно проведу воспитательную беседу. Когда он остынет, придёт в себя после сегодняшней кутерьмы, ну и передумает меня стирать в порошок. И я ему объясню, что Дусе нужны друзья. И что школа для неё будет благом, и что… Её мама исчезла? Господи. Куда я попала? Эта сказка пострашнее той про толстую обжору Атир, что я рассказывала Дусе Малининой.

– И сколько я должен тут стоять?

Я аж приседаю от неожиданности. Малинин стоит, привалившись плечом к стене. Ему идёт белоснежная футболка, обтягивающая его широкие плечи и идеально вылепленный торс. Да уж, Ромка-то мой, оказывается, был совсем не Аполлон Бельведерский.

– Я укладывала Дусю, – вздыхаю я. – Слушайте, я хотела извиниться. Я, действительно, перегнула сегодня немного.

– Немного? Жорж с сотрясением в больнице. У Пети на лице восемь швов. У меня ожог и психотравма.

– Зато ваша дочь счастлива, – хмыкнула я. – Пойдёмте.

– Куда? – ошарашенно спросил Малинин. Он явно озадачен, теряет ведущую роль. Не зря я всё-таки пять лет оттрубила в дурацком педе. Навыки психолога иногда бывают полезны.

– Вы что, боитесь? – насмешливо приподнимаю бровь.

– Тебя?

– Ну тогда идём, если не боитесь?

Я иду в столовую. Шаги за моей спиной тихие, крадущиеся, как у хищника. И сейчас мне страшно и не по себе. И пахнет идущий за мной чужой, непонятный мне мужчина костром, гелем для душа, мазью от ожогов и… миллиардом проблем для толстой дуры Риты, прекрасно жившей в своём домике из торта, пока её оттуда не вырвали и не запихали в другую сказку насильно. И я даже не знаю, благо ли это, потому что я бы так и трескала кремовое безумие, пока не лопнула бы, словно бегущая по колесу белка. И жила бы в дне сурка вместо того, чтобы хоть маленькую чужую девочку сделать хотя бы немного счастливее. И я вот только сейчас вдруг понимаю, что моя жизнь – просто бесполезное фуфло, замкнутый круг, из которого выбраться можно вот так, превентивно.

– Вы решили меня вывести из себя окончательно? – рычит в пространстве Егор Малинин. Совсем рядом. Я даже дыхание его, кажется, чувствую. И от этого волоски у меня на затылке встают дыбом, как наэлектризованные. – Я хотел казнить вас ещё там, возле детской. Казнить, а потом дать пендаля, чтоб летела ты прямо в свою чёртову ужасную жизнь без остановки.

– Садитесь, – всё равно выгонит ведь, что мне терять. Поэтому добавляю в свой тон приказ и насмешку.

– Ты обнаглела совсем?

– Ну, ещё не совсем. Но уже на полпути к окончательному обнаглению. Или обнаглеванию – как правильнее?

– Правильнее – чтобы тебя в моём доме к утру не стало.

– А как же Дуся?

– Со своей дочерью я сам разберусь. Что это?

Я ставлю перед Малининым тарелку, солонку и банку с маринованными огурцами. И на его лице даже мелькает совсем человеческий интерес. Мимолётно, но даже в полумраке огромной комнаты я успеваю его заметить.

– Вы хотели картошки. Вот… Ну же, ешьте.

– Ты решила меня травануть напоследок? – ухмылка его делает похожим на зверя. – Слушай, да пошла ты. К утру чтобы тебя не было. Зачем я вообще за тобой попёрся? Знал ведь, что какая-то твоя очередная идиотская дурь. Картошка, мать твою. Ты сама картошка, блин. Вялая и противная. Я явно был в каком-то пограничном состоянии, когда решил тебя притащить в свой дом. Просто…

– Просто Дусе плохо тут одной. Просто вы из дочери сделали солдатика заводного. Просто вы сами не знаете, как жить. Просто…

– Да пошла ты, – он вскакивает резко, откидывает стул так остервенело, что тяжёлая мебель летит к стене. Я попала во все болевые точки великого и несгибаемого. И мне от этого мерзко и неприятно. Я же не умею делать больно. И не хочу… Обычно это меня вот так бьют. И это омерзительно.

– Сядь и ешь чёртову картошку, – хриплю я. Ну, теперь мне точно кирдык. Утром меня найдут разодранную на кусочки в гребаной столовой.

– Шщшшшшшто? – он аж присвистывает, поражённый такой моей наглостью. – Ты совсем, что ли, берега… Да я… Да…

– Тихо, – перебиваю я олигарха, у которого, кажется, сейчас дым пойдёт изо всех мест. – Слышите?

– Что это? – прошептал Малинин, прислушиваясь к звукам, несущимся из-за двери столовой.