Глава 16. В которой я размышляю о превратностях судьбы и нагло пользуюсь памятью Максима Сергеевича.

Не то, чтоб меня это удивило. Имею в виду смерть Маслова. Тут как раз ничего удивительного. Труп, как труп. Даже вполне ожидаемо. Если инженер сбежал, значит, на то были причины. У него нет диагноза шизофрения, чтоб он от выдуманных людей бегал. Но, если честно, искренне верил, успею вперед тех, от кого он прятался. Не успел.

Александру Сергеевну пришлось с пола поднять. Хотя, минут пять смотрел на нее сверху вниз, размышляя, не бросить ли упрямую девицу в доме. Чтоб в следующий раз она не вела себя, как идиотка, тем самым делая идиота из меня.

Сознание девушка реально потеряла. Так натурально притворятся вряд ли у нее получилось бы. В итоге, отнес Комарову в машину, уложил на заднее сиденье. Метаться по дачному домику в поисках нашатыря или чего-то подобного, не видел смысла. Придет в себя без посторонней помощи. Скорее всего, реально стресс. Так-то, Маслов, может ей и не родня, но и не совсем посторонний. А тут — просто ни с хрена, нож в сердце.

Да еще это фото. На снимке отчетливо было видно, что изображена именно Александра Сергеевна. Ошибка исключена. Обычное фото, сделанное в специальном ателье. Видимо, на какой-то праздник. В Советском союзе всегда фотографировались на праздник в фотоателье. Это был определенный ритуал. Собирались семьёй, наряжались и шли делать снимок на память. Единственное отличие от оригинала, валяющегося на полу без сознания, здесь Комарова была гораздо моложе. Лет восемнадцать, не больше. И еще она выглядела счастливой. Будто проблем нет вообще никаких. Но то, что на снимке именно она, можно было не сомневаться. Естественно, так как Александра Сергеевна подошла к столу следом за мной, то фотографию она вполне четко рассмотрела. Ясен хрен, упадешь в обморок. Мало того труп, так еще и фото твое у него в руке. Ну, не совсем в руке, конечно. Однако, ладонь Маслова лежала поверх снимка. С краю. Буквально, прикрывая уголок. Он будто хотел взять фото и убрать его, но не успел. Помешал нож в сердце. Обычный, кухонный, с деревянной ручкой.

Кстати, вот это меня смутило сильнее всего. Что, блин, за театральщина? Способов разделаться с человеком более, чем достаточно. Особенно, к примеру, у тех, кого могли интересовать эти чертовы чертежи. Понятно же, как белый день, в любом подобном мероприятии подвязана разведка буржуйской страны из списка недружественных Союзу государств. А список там огромный. Просто больше никому это не надо. И вдруг, труп в лучших традициях бредового убийства, которое на работу спецслужб не похоже вообще никак. Спецслужбы поэтому так и называются. В них работают спецы. А тут на лицо пошлость и привитимизм. Розочка на торте — те самые секретные сведения. В данный момент они совершенно спокойно лежали на столе, вообще никому не нужные. Не знаю, конечно, все или нет. Так как не знаю, сколько их изначально было. Однако, пропажа теперь нашлась, что сильно радовало. Но вопросов лично у меня стало больше, что сильно огорчало. Не люблю вот такие непонятки.

А вернее, вопрос был один. Что за бред? Устроить все это ради определенной информации, и потом информацию оставить на столе. Напрягаться, выйти на инженера, пугать его, заставить вынести чертежи с завода, чтоб в итоге очень тупо бросить их в дачном домике. А главное, на кой черт Маслов прятался вместе с бумагами? Типа, шел, нес, но передумал? Или проблема в другом? Например, история эта коснулась не только его. Например, кто-то находится, как и Лев Иванович, в отделе. Имеет доступ к секретным сведениям.

В этом свете убийство инженера вообще выглядело глупым и бестолковым. Да, можно предположить, что, к примеру, враг каким-то образом шантажировал Маслова. Хотя, что там каким-то. Далеко ходить не надо. Имеется супруга, в свое время арестованная за сотрудничество и связи с врагами народа. То, что это ее родная сестра и связи были неизбежны, мало кого интересует. При устройстве на завод, однако, данная сомнительная информация никак не фигурировала. Почему? В воспоминаниях Максима Сергеевича ответ имелся.

Через год после окончания войны и счастливого дня Победы, наш инженер Маслов, которому тогда исполнилось где-то около двадцати пяти, оказался замешан в так называемом “Авиационном деле”. Не лично сам. Упаси боже. Он действительно был всегда помешан на работе и предосудительного ничего сделать не мог априори.

Дело это расследовал руководитель главного управления контрразведки «Смерш» Виктор Семенович Абакумов. Лично. Ему доверили разобраться в ситуации, которая интересовала сильно вождя. Абакумову удалось найти конкретные факты, указывающие на использование недоработанной авиатехники в годы войны. Казалось, быть такого не может. А нет. Было. Или было, но не совсем так. А может, вообще не было. Как правильно сказал полковник в моем видении, времена такие. Я старался воспоминания Максима Сергеевича фильтровать. Воспринимать их как информацию к сведению. Тем не менее, официально факты были найдены. И доказательства тоже.

В частности, после окончания испытаний самолета «Як-9у» нарком авиапромышленности Шахурин доложил правительству о том, что модель отработана и может запускаться в серию. Мол, все хорошо, и даже отлично. Однако позднее были обнаружены существенные неполадки. Истребитель не мог выходить на скорость, требуемую для боевого использования.

Так как всю эту информацию я знал через призму восприятия Максима Сергеевича, тот был уверен, что основным инициатором «Авиационного дела» являлся Василий Сталин, который, пытался реабилитироваться перед отцом за своё поведение. Там тоже все не слава богу.

Он письменно доложил, что в авиационных строевых частях «бьётся много лётчиков», а происходит это потому, что командование ВВС принимает от авиапромышленности дефектные истребители Як-9. Именно этот сигнал Сталин расценил, как проявление бдительности со стороны остепенившегося сына, и дал отмашку, разобраться с проблемой. Потому что это не просто проблема, эта, выходит, самое настоящее вредительство.

Ну, а дальше, что говорится, понеслась. Выяснилось, в 1944 году член военного совета ВВС Шиманов и начальник главного управления заказов ВВС Селезнев побывали на предприятии, где оказалось забраковано порядка ста единиц «Як-9у». Сто штук! Количество впечатляющее. И по-хорошему, о проблеме надо было немедленно доложить. Однако, несмотря на такой итог проверки, командующий ВВС Новиков дал добро на продолжение выпуска проблемного самолета. Сознательно. Почти половина машин, отправленных в военный части, оказались не готовы к полноценному использованию.

Подобные факты сотрудники «смерш», которые работали под руководством Абакумова, выявили применимо к еще одному самолету. Истребителю «Як-3». Большое количество единиц техники этой модели попадали в аварии, причиной которых оказались задиры верхнего сегмента обшивки крыла при передвижении на высоких скоростях. Аналогичную проблему выявили у штурмовиков «Ил-2». Слабым местом этих самолетов оказались стыковые узлы. Были зафиксированы факты, когда во время полета отваливались крылья, что приводило к неминуемой гибели летчиков. В общем, ситуация получалась "аховая". Особенно на фоне того, что о всех этих проблемах не было сказано ни слова теми, кто, как бы, должен был данными обстоятельствами озадачиться.

Следствие было уверено, что подсудимые по делу авиаторов сознательно искажали информацию о происшествиях, имевших трагические последствия. Причины большинства нештатных ситуаций интерпретировались как ошибки летчиков и их недостаточный профессионализм. Разбирательство получило такой размах, что пострадавшим в деле авиаторов оказался даже сам Маленков, курировавший во время войны данное направление в деятельности наркомата авиапрома.

Казалось бы, все ясно. И, в принципе, даже понятно. В тех условиях, которые имелись, самолеты были нужны и важны. Шла война так-то. Может, руководство ВВС понадеялось на наше обычное русское “авось”. Типа, пронесет. Как-то само уладится. Хотя, как? Представить не могу. Максим Сергеевич тоже, кстати, не мог и искренне считал, все получили по заслугам. Я его мнение никак не оценивал, потому что оно не было моим. А думать может кто угодно и что угодно. Я сам своими глазами ничего не видел. Но вот зачем надо было скрывать то, что в любом случае выплыло бы, не понимал.

Может, тупо побоялись. Не знаю. Не для кого не являлось секретом, что, опять же, в то время не сильно стали бы разбираться, почему нет нужного количества летной техники. Головы поснимали бы, да и все. Причем, скорее всего, даже не в переносном смысле.

Особо это было актуально на фоне постановления Государственного комитета обороны, имевшего место быть в 1941 году. Ввиду того, что нарком авиационной промышленности стал работать из рук вон плохо, провалил все планы производства и выдачи самолётов и моторов, и таким образом подвёл страну и Красную Армию, Государственный комитет обороны решил поставить Наркомат авиационной промышленности под контроль Берия и Маленкова. Обязать этих товарищей принять все необходимые срочные меры для развёртывания производства самолётов. А так же, обязать наркома авиационной промышленности и его заместителей беспрекословно выполнять все указания Берия и Маленкова. То есть по сути, стояли за спиной, дышали в затылок. Торопили. Мол, надо, надо, надо...

Был еще один момент, который мог повлиять на ситуацию. Во время приема Черчилля в Кремле, вождь подвел его к Шахурину.

— Вот наш нарком авиационной промышленности, он отвечает за обеспечение фронта боевыми самолётами, и, если он этого не сделает, мы его повесим...

Максим Сергеевич знал эту историю благодаря тому, что по своим причинам, гораздо позже, спустя почти двадцать лет, получил доступ к материалам того дела и видел некоторые документы, включая запись допроса наркома, лично. Фраза содержательная. Возможно, Шахурин реально боялся. Мне судить сложно. Я в данном случае могу лишь отталкиваться от информации, имевшейся в голове Максима Сергеевича.

Но помимо данных, очевидных вещей, имелось еще кое-что. В авиационном деле незримо присутствовала фигура заместителя наркома Шахурина — того самого авиаконструктора Александра Яковлева. Его конструкторское бюро выпустило более двухсот модификаций летательных аппаратов, половина из которых серийные. Яковлева считали любимцем вождя и в целом непростым человеком с большими амбициями. И вот, как раз насчет амбиций, Максим Сергеевич был согласен. Их у Яковлева — выше крыши. Тем более, Яковлев имел немало разногласий с двумя основными участниками авиационного дела — Новиковым и Шахуриным.

В основном противоречия были связаны с активным продвижением своего конструкторского бюро Яковлевым. На этом фоне он неоднократно критиковал нежелание оппонентов развивать реактивное самолетостроение. Он предлагал свою модель реактивного аппарата, а Шахурин поддерживал идею копирования разработок у немцев с целью экономии времени и денег. В общем, столкнулись интересы двух далеко не последних людей.

Учитывая особое расположение Сталина к Яковлеву, не исключено, что последний мог воспользоваться этим для устранения оппонентов, тем более объективные поводы существовали. Осенью 1945 года он отправил Сталину записку, где выразил озабоченность отставанием нашей страны от Соединенных Штатов в сфере реактивной и дальней авиации. Вина за происходящее возлагалась на Шахурина. Об этом Яковлев сказал открыто, не стесняясь в выражениях.

Спустя несколько месяцев оба были приглашены к вождю на встречу в Кремль. Вождь поддержал идею развития своей реактивной авиации. Это означало карт-бланш проектам Яковлева и предрешило отставку Шахурина.

Вскоре на пост руководителя авиапрома был назначен другой человек. Сформировали комиссию по передаче дел, председателем которой стал Маленков. И вот наиболее резкий тон в выступлениях был именно у Яковлева, который в основном забивал гвозди на могильной плите Шахурина, а не переживал за общен дело.

Однако, и это не все. Имелся еще один факт. Максим Сергеевич, например, считал, что Шахурин пострадал в том числе, из-за своей жены, Софьи Мироновны, которая якобы злоупотребляла льготами супруга-наркома. Основания для таких слухов были. Тогда же, в 1945 году для Шахурина была отделана квартира на улице Горького, наискосок от здания Моссовета, в первом этаже дома, где потом обустроился книжный магазин. Квартира была очень большой площади, и прохожие могли наблюдать эту роскошь через окна-витрины. По этому поводу сам Сталин сказал:” Широко живешь, Шахурин, нехорошо живешь, Шахурин”. В воспоминаниях Максима Сергеевича свидетелем данного разговора был его непосредственный начальник. Тот самый полковник, которого я видел уже дважды.

Однако в обвинительном заключении этот сюжет не фигурировал. "Неуправляемая" жена наркома была бы слишком мелким поводом для столь сурового наказания.

Тем более, когда помимо супруги, в деле активно фигурировал Яковлев, делая акцент на том, что создание немцами реактивных самолетов — авантюра проигравших, на которую они пошли, не выдержав в соревновании с советской авиационной промышленностью. Знал, на что давил. Об этом он написал в "Правду" статью "Конструктор и война". А вот уже после этого случилась та самая докладная записка. Как красиво, однако, назвали "слив" наркома. Докладная записка... Надо же. Хотя, ясное дело, настучал просто этот Яковлев, чтоб убрать человека, который мешал продвигать свое конструкторское бюро.

Хотя это и не было отражено в обвинительном заключении, но в процессе следствия ставилось в вину Шахурину неоднократно. В 1953 году всех обвиняемых реабилитировали. Было установлено, что товарищей принудили к самооговору незаконными методами следствия.

По большому счету, все вообще закончилось не так плачевно, как могло бы. Обвиняемые с самого начала отделались легким испугом. Получили сроки, оставшись живыми.

Суть не в этом. Отностельно того, что происходило на заводе сейчас, меня интересовал совсем другой факт. Инженер Маслов в период авиационного дела являлся одним из самых подающих надежды сотрудников конструкторского бюро Яковлева. Очень талантливым считался. Яковлев его весьма ценил. Можно сказать, относился, как к родному. Но Лев Иванович имел маленькую неприятность в виде супруги, которая являлась родной сестрой жены Шахурина. Разница в возрасте у них была большая. И они почти не общались. Но тем не менее, Анна Степановна, которую на тот момент звали совсем иначе, была арестована. Тем более, у обеих дам, девичья фамилия оказалась далеко не советская.

Обе они — Лурье. Дочери лесопромышленника Мирона Ионовича Лурье. То есть, прямо скажем, совсем не рабоче-крестьянские корни.

Но и этот, уже двадцать пятый слой дела, не был последним. Речь шла не только о самолетах и ВВС. Основной интерес во время следствия представляло получение фактов, связанных с деятельностью маршала Жукова, в связи с готовившейся кампанией по его компрометации. Новикова, например, арестовали по делу ВВС, а допрашивали о другом. По сути, все эти чины были орудием для того, чтобы скомпрометировать некоторых видных деятелей путём создания ложных показаний. Причем, они сами данный факт понимали. Вопросы о состоянии ВВС были только ширмой. Но вот конкретно об этой стороне дела Максим Сергеевич вообще старался не думать.

Следствие завершилось менее, чем за месяц.

Так вот. Максим Сергеевич разбирался во всей этой истории не просто так. Казалось бы, ну, осудили, ну, оправдали. Бог с ним. Ан нет.

Когда арестовали жену Маслова, у того случилась самая настоящая депрессия. Вроде как, Лев Иванович чуть не лег помирать. Не ел, не пил, не спал. Яковлев, понимая, что самый ценный сотрудник выбыл из строя, обратился за помощью к Абакумову. Мол, все сволочи, но давайте конкретно эту даму из дела уберем. В ответ получил категоричный отказ. Официально. А неофициально — Абакумов отправил Яковлева к одному из своих сотрудников. Уж не знаю, как между собой договорились создатель самолетов и руководитель главного управления контрразведки. И честно говоря, судя по воспоминаниям Максима Сергеевича он точно этого знать не хотел. Как-то договорились. Сотрудника звали Ершов Виктор Николаевич. Благодаря ему Маслов очень скоро получил свою жену обратно. Но с другим именем и с другой биографией.

Казалось бы, все чу́дно разрешилось. Тем более, когда дело авиаторов было в 1953 закрыто, а все его фигуранты восстановили свое честное имя. И чего бы бояться Маслову? Вообще ничего. Кроме того, что сам Абакумов, который с 1946 года трудился министром государственной безопасности, в 1951 получил обвинение в государственной измене и был арестован.

Люди, приближенные к Абакумову, пострадали вместе с ним. Попав под пристальное внимание карающей машины. В том числе и Ершов Виктор Николаевич, который помог Маслову решить вопрос с супругой. Вот такая ирония судьбы. Вроде помог, а получилось, что навредил. Потому как теперь уж точно ни одной душе нельзя было признаваться, что Лев Иванович, хоть и косвенно, имел какие-то дела с предателями.

Поэтому, как скрывали они с Анной Степановной этот факт, так и продолжали скрывать.

Ершов остался жив. В отличие от своего руководителя. И кстати, в воспоминаниях Максима Сергеевича человек этот вызывал у него глубокое уважение и положительные эмоции. Виктор Николаевич воевал. Трудился среди действующих сотрудников "СМЕРШа". То, что контрразведка сделала очень многое для Победы, сомневаться точно не приходилось. Опять же, в силу необходимости Максим Сергеевич видел много документов и записей, которые немного приоткрыли ему огромный вклад, сделанный "СМЕРШем" в нелегкой борьбе с врагом. Средняя жизни сотрудников контрразведки измерялась в три месяца. Потом либо ранение, несовместимое с дальнейшей работой, либо смерть. Виктор Николаевич был одним из немногих, кто остался и жив, и цел.

После ареста Абакумова, он тоже был арестован. Однако, его отпустили. Почему? Вот тут начинается самое интересное. То, чему Максим Сергеевич посвятил чертову кучу лет.

Мало кто знал, а точнее, никто, что Виктор Николаевич готовил нелегалов. Шпионов, которые действуют в соответствии со специально разработанной для них до мельчайших деталей легендой, фактически проживая биографию другого человека. Они находится за рубежом с документами лиц, которых либо вообще не существовало, либо они уже отправился в мир иной. Прикрытие, то есть род деятельности, у нелегала может быть самый неожиданный, но сам он не связан с официальными представительствами своей страны и никогда не посещает их, чтобы не расшифровать себя перед местными спецслужбами. И если что-то пойдет не так, страна никогда не признает официально факт его существования.

Узнав об аресте нелегала, посольство родной страны не может ему помочь, разве только через надёжного посредника нанять толкового адвоката. В случае осуждения за шпионаж, а сроки за этот вид преступления самые длительные, нелегалу остаётся лишь уповать на то, что ему смогут организовать побег, или обменяют на провалившегося коллегу-разведчика из противоборствующей спецслужбы.

И вот подготовкой таких сотрудников занимался Виктор Николаевич. Одной конкретной группой. При том, что данная сфера относилась к работе внешней разведки, поручили группу именно Ершову. Логика была такой. Если он лучше, чем кто-либо , знает, как найти чужого разведчика, то именно ему удастся создать тех, кого найти точно никто не сможет. Среди расследовавших дело авиаторов, он вообще оказался чисто случайно и был там краями.

В общем, по факту, Ершов выторговал свою свободу. Добиться от него конкретных сведений не смогли, но ликвидировать столь ценный источник информации не решились. Слишком важная эта информация. Поэтому отпустили, но под зорким присмотром. Я так думаю. И Максим Сергеевич так думал. И товарищ полковник из моих видений тоже. Потому как, по стечению обстоятельств, об этой группе нелегалов знал только он. Имя, легенда, место нахождения. Данная информация имелась только в голове Виктора Николаевича.

Когда его выпустили, он благополучно вернулся домой, начал вести образ жизни честного пенсионера и никуда не лез. Тем более, еще в 1947 году у него родилась внучка, в которой он души не чаял. С родителями девочки произошла досадная неприятность. Они погибли. И на момент всех этих событий, ребёнку исполнилось только четыре года. Родни никакой. Один дед. Максим Сергеевич вместе с полковником были уверены, потому Ершов и торговался. В любой другой ситуации, скорее всего, он бы пошел до конца. Но тут не мог. Честь офицера это круто, но единственная внучка, у которой не осталось никого кроме деда... Выбор очевиден.

И все было опять же неплохо. Затихло. Но спустя тринадцать лет, опять всколыхнулось. Очень неожиданно Виктор Николаевич был найден в своей квартире безвозвратно мертвым. А внучка, которой на тот момент исполнилось почти восемнадцать, пропала. Как сквозь воду канула.

Смерть Ершова выглядела естественной. Для обычных ментов. Но не для чекистов, которые много лет за Виктором Николаевичем приглядывали. Вернее, не только приглядывали, но и пытались список агентов заполучить. Ничего себе, куча нелегалов в буржуйских странах. Это же информация на вес золота. Однако, сам Ершов справедливо полагал, пока сведения хранятся лишь в его голове, то и жить он будт долго, счастливо. Как только тело было найдено, естественно чекисты взяли все в свои крепкие руки. Ершов умер не сам. Ему помогли. Препарат, введённый Виктору Николаевичу, спровоцировал остановку сердца.

Комитет государственной безопасности встал на уши. Особенно, главное управление внешней разведки. Потому что, ни хрена б себе. Там, за границей, остались нелегалы, которые живут в чужой стране почти двадцать лет. То есть, идеальные шпионы с идеальными биографиями. Но ни одна сволочь теперь не знает, кто именно. А второй момент, явно не случайные люди вхерачили Ершову смертельную дозу препарата. И явно не ради развлечения. Выходит, кому-то с "той" стороны что-то тоже стало известно.

Собственно говоря, именно так и появилась в жизни Максима Сергеевича, молодого еще на тот момент сотрудника КГБ, Комарова Александра Сергеевна. Правда, прежде, чем они нашли ее в первый раз, им потребовалось почти три года. Ему потребовалось. Потому что только дурак не понял бы, внучка Ершова целенаправленно сбежала в день его смерти и пропала. Вообще. Полностью уничтожив любые следы. В КГБ дураков не было. Правда, пока, Александра Сергеевна умудрялась исчезать каждый раз, как только ее находили. Но это пока. И на прямой контакт выходить тоже было рискованно. Девка явно что-то знала. А еще, после первого же раза, когда Максим Сергеевич ее разыскал, первое, о чем он отчитался, силой от нее ни черта не добиться. Надо искать компромисс.

Ясное дело, когда в мозгу взорвались эти воспоминания, я просто охренел. Потому как, особист, завод, проверки — все это лажа. Максим Сергеевич был чекистом. И это — его основная работа.