Глава 19. Она

Я выписана. Стою на пороге нашего дома. Я еще не была здесь после разрыва.

Дочь и сын, родители…

Все хотели видеть меня в гостях после выписки, а еще они рвались закатить из этого целое событие, шумный праздник.

В другой раз я бы, наверное, сдалась их напору.

Но только не сейчас.

Не сегодня.

Слишком много присутствия в нашей с Вовой жизни вмешательства посторонних.

Да, близких, да, родных, да, движимых благими намерениями, но когда дело касается отношений двоих, третьих быть не должно и в помине.

В какой-то степени они тоже виноваты в том, что все так испортилось: они активно полезли «чинить» наш с Вовой брак, но чуть окончательно его не доломали.

Поднимаю руку, стучу в дверь.

Знаю, что могу войти, открыв своими ключами, но сейчас мне важно, чтобы Вова сам меня запустил.

Дверь открывается.

Мой муж стоит босиком, в помятой, давно не стиранной футболке, с капельками пота на лбу.

Волосы взлохмачены, словно он провел бессонную ночь, метаясь в тревожных мыслях.

Его глаза красные — не спал.

— Варя? — спрашивает он тихо, с надеждой в голосе, будто боится, что это всего лишь иллюзия, что я не вернулась.

Я поднимаю сумку с продуктами, стараясь не показывать волнения. Внутри — овощи, хлеб, бутылка вина и коробка с чаем. Это мой маленький жест, попытка показать, что я готова начать заново, что я не сдалась.

— Ты, что, тащила эту тяжеленную сумку? Сама?! — возмущается он. — Дай сюда!

В нашем браке он никогда не позволял мне таскать тяжести, поддерживал все мои попытки начать что-то свое: любые идеи и хобби. Кто-то бы даже сказал: мол, он просто откупался от меня по типу, чем бы дитя не тешилось, но я сейчас вижу в этом проявление его любви.

Как я могла поверить, что мы больше не любим друг друга?

Как могла начать сомневаться?!

— Будешь борщ? — спрашиваю я, стараясь говорить уверенно, хотя внутри все дрожит.

Его лицо меняется. На мгновение в его глазах вспыхивает удивление, а затем — радость.

Это мгновение длится всего секунду, но я успеваю заметить, как он сглатывает, пытаясь сдержать эмоции. Его взгляд опускается, и я вижу, как он борется с собой, с желанием что-то сказать, но не может подобрать слов.

— Борщ?

— Да. Твой любимый. На говяжьей косточке. Еще я хотела приготовить пампушки… Если ты готов подождать, конечно.

— Ты... не должна, — наконец выдавливает он, и в его голосе звучит неуверенность, смешанная с болью.

Я киваю, не глядя ему в глаза. Я знаю, что он прав.

Знаю, что могла бы обижаться и дальше, и он бы это принял.

Но я также знаю, что не могу оставить все как есть.

Что-то внутри меня тянет обратно, к этому дому, к нему.

И это что-то — любовь.

— Знаю, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно. — Но я хочу этого. Если запустишь, конечно.

— Да, — отступает.

Я прохожу внутрь, оставляя за собой порог, который кажется непреодолимой преградой.

Дом встречает меня тишиной и полумраком. Свет из окна едва пробивается сквозь плотные шторы.

Кухня встречает меня беспорядком. Гора грязной посуды дожидается загрузки в посудомойку, на столе — коробки пиццы из доставки.

Это не просто беспорядок — это свидетельство его состояния. Вова торопится убрать бумаги со стола, но я останавливаю его, положив руку на запястье.

Его кожа теплая. От мужа вкусно пахнет знакомым парфюмом: теперь он меня не раздражает, как раньше. Я обнимаю его и прижимаюсь носом к груди, вдыхая запах тела, впитывая тепло.

Он обнимает меня осторожно.

— Скажи, что решила остаться. Со мной.

— Да. Я бы не смогла без тебя.

Муж поднимает мое лицо, придерживает его ладонями, долго-долго смотрит прямо в глаза, с улыбкой, потом целует.

Сначала осторожно и мягко, словно проверяя границы дозволенного, а потом — уже горячо и страстно.

Несколько минут мы просто стоим, обнявшись и целуемся, заново изучая друг друга, пробуя на вкус.

— Скучал. Безумно скучал. Больше никогда… Слышишь? Никогда подобного не случится, — он хватает мою руку и прижимает к сердцу.

Оно будто вот-вот вылетит из его груди.

— Я тоже скучала.