Глава 5. Она

— Кать, хоть ты… Не вмешивайся! — просит сын сквозь стиснутые зубы.

Но несмотря на эту реплику, я понимаю, что сын не за меня.

— В одном Катя права, — говорит. — Вы с папой — взрослые люди, муж и жена, в конце концов. Уверен, вы сможете разобраться. Я бы даже сказал, кхм… Должны.

— Должны?!

— Да, должны. Должны разобраться без нашего вмешательства, мам, — произносит он.

Все ясно: он отошел в сторону. Просто умывает руки.

— Струсил?

— Я?! — смотрит оскорбленно. — Вот сейчас, мам, это точно было лишним! Твои слова, твои оскорбления. Да, я не хочу принимать твою сторону, хотя бы потому, что ты на эмоциях и действуешь спонтанно.

— Это все отговорки. Ты либо со мной, либо против меня. Все просто!

Миша молчит.

— Я не выбираю твою сторону, — говорит он. — Но и сторону отца не выберу. Ясно?

Бред.

Пустой треп.

Просто отмазка: сын не хочет встать на мою защиту.

Малыш, за которого я была готова сражаться, как львица, вырос и больше не нуждается в моей поддержке и сам не спешит ее оказать. Эти слова жгут, словно раскаленное железо, прожигая до глубины души. — Ты меня не поддержишь? — спросила я, надеясь на хотя бы слабую тень понимания в его глазах.

Но он только отвернулся, тяжело вздохнув, и в его молчании я увидела пропасть, разделяющую нас.

— Тогда я поеду к дочери. Ира меня поймет!

— Господи!

Миша трет переносицу, его лицо приняло такое выражение, словно у него резко разболелся зуб.

— Она не твоя подружка, мам! Она твоя дочь! — процедил он сквозь зубы, его голос был холоден, как лед. — Уймись.

— Сама уймись! — повышает вдруг голос.

Где-то в глубине квартиры заплакал сын Миши.

Катя побежала к нему, фыркнув напоследок:

— Мы только что его уложили! — с укором. — Теперь опять час на руках качать. Спасибо вам за это.

Катя убежала, мы с сыном остались стоять в коридоре.

А ведь Миша даже не предложил мне чашку чая.

Ни он, ни его эта… женушка!

— Мам, что ты творишь? Успокойся. Видишь? Все на нервах из-за тебя. Ты как стихийное бедствие, честное слово! И оставь в покое Иру. Не стоит ее заставлять выбирать между…

Я слушала каждое его слово, впитывала каждую интонацию и интуитивно почувствовала, что речь сейчас пошла не о том, как выбрать между мной и отцом.

Не-е-ет!

Он имел в виду что-то другое.

Что-то…

Иное.

Догадка вспышкой ослепляет меня.

— А Ира? Значит, Ира дружит с ней? С этой паскудой!

Мой голос задрожал, как лист на ветру, потому что до меня вдруг дошло: моя дочь, моя маленькая, невинная Ира, дружит с этой... с этой... — Ира дружит с этой шалавой?

Я не смогла сдержать гнев, который вспыхнул во мне, как бензин, в который бросили зажженную спичку.

Сын не ответил. Его молчание было красноречивее любых слов.

Он согласился. Он признал.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

В голове пульсировала только одна мысль: как? Как это возможно?

оя дочь, моя Ира, связалась с этой мерзкой дрянью!

Я развернулась и вышла из квартиры, не оглядываясь.

Сын говорил мне вслед что-то.

Что конкретно он говорил, я не расслышала, потому что не смогла разобрать слов.

Мысли горели в огне, сердце корчилось в мучительной агонии… тройного предательства.

Муж-сын-дочь.

Как они могли со мной так поступить?

Как?!

Слезы жгли глаза, но я не могла позволить им пролиться.

Я вышла и меня едва не согнуло пополам.

Хотелось кричать и выть, кататься по земле… Кричать проклятья.

Хотелось рыдать в полный голос.

Но я не позволила себе.

Не сейчас.

Не здесь.

Я должна была найти дочь и разобраться во всем.

***

Мне пришлось ждать, потому что моей дочери не оказалось дома.

Я вернулась к себе домой, еще раз все проверила.

Как ищейка, как Шерлок Холмс, по следам мелких улик.

И поняла: эта сука, эта мерзкая тварь, Элина, залезла всюду: она побывала в моей косметичке и раздавила несколько метеоритов от Герлен, рассыпала немного пудры в ящик, смазала острый стик новой помады.

Я обнаружила ее длинный волос в ящике с моим нижнем бельем, и царапины на новых лакированных туфлях.

На туфлях, которые я надевала только в магазине и купила специально к грядущему сорокапятилетию.

Теперь я их не надену, разумеется.

У меня было чувство, что она побывала всюду и, может быть, даже харкнула в тюбик с тональным кремом.

Успокоилась ли я?

Нет!

Я разозлилась еще больше, я накрутила себя так сильно, что меня колотило.

Вечер окутал город мягким, прохладным покрывалом сумрака, когда я прилетела домой к дочери.

Увидела — окна ее квартиры горят желтым.

Отлично!

Я не звоню и не предупреждаю — пусть это будет сюрприз.

Дверь дочкиной квартиры открывается быстро.

— Мама? Какой сюрприз! А Миша звонил и сказал, что ты... — начинает она, но я уже не слышу.

Потому что я увидела на пороге квартиру пару обуви — кроссовки точь-в-точь, как у меня.

Я сразу поняла, что Ира дома не одна.

Она… с подружкой.

С подружкой, которая купила обувь, такую же, как у меня, и такой же бомбер.

И сумочку, один-в-один.

Реплика, сразу заметно, но…

Она даже мой стиль в одежде начала копировать.

Квартира у дочери — стильная студия, лишь коридор отделен, а дальше — большое, свободное пространство.

Поэтому я сразу же увидела ее.

Эта мерзкая Элина!

Она сидит на стуле у барной стойки в квартире моей дочери. Пьет чай, хихикает.

Двинув дочь рукой в сторону, я делаю шаг вперед.

— Ты... — у меня перехватывает дыхание. — Ты, тварь! Как тебе только наглости хватило? Еще и дружбу завести с моей дочерью?

Любовница моего мужа?

Нет, просто дешевая шалава, просто дырка, необходимо называть вещи своими именами, поднимает глаза. На ее губах — улыбочка.

— Ой, Варвара Сергеевна, мы же просто чай пьем, ничего такого. Хотите я и вам сделаю… чаек. Я знаю рецептик!

Я не даю ей договорить.

Я бросаюсь в драку.

Рука сама выхватывает чашку со стола, и вот уже горячий чай летит Элине в лицо. Она вскрикивает, вскакивает, но я уже мчусь к ней.

Не разуваясь, нет. У меня нет было времени.

Зато гнева было хоть отбавляй.

— Ты надевала мои вещи, сука! — кричу я, впиваясь пальцами в ее волосы.

Сжимаю и рву их от души, дергаю, приложив гадину лицом о стол, провожу ее нахальной мордой по всем столу, сметая предметы на пол.

Позади истошно кричит дочь:

— Мама, остановись! Мама, что ты творишь?