Глава 16.3

Глава 16.3

— Слушай, а чпокаться мы тоже будем? Ты ведь и это уже должен был просчитать. Пять раз в неделю, строго по расписанию? А если гости к тебе будут приходить, куда ты будешь прятать свою невоспитанную игрушку и шумного пацана? В подвал? Или у нас будет чулан под лестницей?

— Прекрати. У вас с Максом будет нормальная комната. Да хоть пять. Я разрешу тебе переделать детскую под свой вкус.

От этих слов у меня мурашки, но я не позволяю себе даже на миг допустить мысль о том, как бы это могло быть.

— О, спасибо тебе, щедрый ты человек. Но увы, твой дом — это последнее место на земле, где я хотела бы оказаться и куда бы хотела привести своего сына. А уж обустраиваться там и что-то переделывать, точно желанием не горю.

Ему не нравятся мои слова:

— Почему?

— Да потому что это будет тюрьма строгого режима. Пусть красивая и дорогая, но тюрьма. Шаг влево, шаг вправо — расстрел, прыжок на месте — электрический стул. Я такого не хочу.

— Да? — хмыкает он, — а чего же ты хочешь?

— Мужчину. Нормального. Который будет принимать меня такой, какая я есть, со всеми моими проблемами и глупостями.

— А я не принимаю? Да мне медаль надо выдать за одно то, что узнал про Макса и не закопал тебя под ближайшим кустом.

— Герой. К сожалению, я на ответные подвиги не способна. Мне не нужно ни твоих денег, ни машин. А что ты еще можешь дать?

— Я могу дать тебе безопасность.

Здесь не поспоришь. Он столько раз вытаскивал мою непутевую задницу из передряг, что я уже сбилась со счета:

— Спасибо, что не бросил меня тогда в клубе, и спасибо, что приехал за мной в этот раз. Если бы не ты, не знаю, где бы я сейчас была, — говорю абсолютно искренне. Без гонора, иронии и понтов. Если бы не он — меня бы могли как минимум изнасиловать, посадить за колеса, расчленить и похоронить где-нибудь в подвалах заброшенного завода.

Он мой ангел-хранитель. Только крылья у него черные. И он умеет делать больно как никто другой.

— Но жить с тобой — это всегда ходить по струнке и делать только то, что хочешь ты. Я все время буду для тебя простушкой, которую надо постоянно строить и наказывать за каждый промах. Дурочкой, которую ты постоянно будешь отчитывать за косяки. А я без них не могу, увы.

— Насчет косяков — не поспоришь. Но ты не дурочка. И не простушка.

— Не надо, Демид. Ты мне уже объяснял, кто я и на что гожусь. Не утруждай себя повторением. И без тебя знаю, что не идеальна и делаю много ошибок. Я не утонченная, и не такая воспитанная, как ты хочешь. У меня плохой вкус и слишком громкий смех, — горько перечисляю свои недостатки, которые когда-то так сильно его раздражали, что он предпочел отказаться от нас, — Но я вот такая. Знаю, что это не повод для гордости, поэтому работаю над собой. Стараюсь измениться. Но не для того, чтобы кому-то угодить и заработать одобрение в чьих-то глазах. Я это делаю для себя. Медленно и с переменным успехом, но делаю. А как меняешься ты? Что нового за эти годы появилось в тебе самом? Потому что старым я наелась еще в прошлый раз.

Все-таки я — неисправимая идиотка. Сижу тут, вещаю какую-то фигню насчет изменений, а он смотрит на меня, как на блаженную. Какое новое? О чем я вообще? Он монолит. Кусок камня. Жесткий, цельный, упертый до невозможности — и его это устраивает. Он держит все под убийственным контролем: работу, личную жизнь, окружающих его людей. Он так привык. И он не изменится, потому что богатые, взрослые мужики такой ерундой не страдают. Они годами оттачивают характер и не становятся сахарными зайчиками, только потому что какая-то профурсетка дует губы.

Все правильно. Все так, как и должно быть. Надо только напоминать себе об этом почаще, чтобы не было глупых фантазий и ненужной боли.

— Лер, ты говоришь, как маленькая девочка.

Что и требовалось доказать. Он не слышит меня, как и прежде. Не понимает.

— Прости, — обреченно развожу руками, — наверное, я такая и есть.

— Ты прежде всего мать и должна думать о ребенке.

— О, как. Спасибо, что сказал, а то ведь я не знала, — сарказм все-таки выплескивается, — Может расскажешь, как именно я должна осуществлять свое материнство, что обязана дела и как. Просвети, будь другом, а я непременно прислушаюсь к твоему авторитетному мнению. Ты же у нас уже пару часов, как отец.

Я впервые называю его отцом, и тут же становится горько и обидно за Макса. За то, что оба родителя у него не путевые. Я — дурная, Демид — непробиваемый.

Он тоже явно еще не привык к этой роли. У него даже на миг слетает маска невозмутимого сукина сына и во взгляде проскакивает растерянность. Но только на миг.

— Вот именно. Отец. И возможностей у меня гораздо больше, чем у тебя. Как думаешь, где ему лучше будет? В хрущевке хрен пойми в каком районе или в нормальном доме? В элитном саду или …

— Ты опять про деньги? — я не согласна с его доводами, — завалишь его всем, чем он захочет. Будешь откупаться подарками, компенсируя недостаток внимания. И в итоге вырастишь избалованного эгоистичного нахала. Так ты видишь идеальное будущее?

Почему-то при этих словах Демид сдувается. Устало сжимает пальцами переносицу, а потом с непередаваемой горечью переводит взгляд на лобовой окно. Кажется, что за одну секунду ему прилетает как минимум десяток лет.

— Что я такого сказала, Барханов?

— Ничего, — голос у него глухой и сдавленный.

Я не знаю, какие демоны в этот момент танцуют у него в голове, но мне не по себе. Кажется, я попала в какую-то болевую точку.

Проходит пара минут, прежде чем он продолжает:

— В общем, я тебя услышал, Лер.

— Это прекрасная новость…но?

Всегда должно быть «но». Это аксиома.

— Но вы с Максом все-равно никуда от меня не денетесь. Не хочешь переезжать прямо сейчас — хорошо. Я дам тебя время, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

— Ого. Вот это уступки. Удивил…

— Сразу говорю, что конца лета я ждать не собираюсь, — он игнорирует мой кривой подкол, — Как только разберемся со Щегловым — едем в деревню за сыном, а пока ты по-прежнему на домашнем режиме. Сидишь дома и никуда не высовываешься. Поняла?

— Да.

— Хорошо. Иди.

Я теряюсь от такой смены настроения, поэтому не спешу выскакивать из машины, хотя еще пару минут назад мечтала об этом.

— Что и это все?

— Пока да.

— Ну хорошо…как скажешь. — неуверенно жму плечами и выхожу на улицу. — Все так все.

Он больше ничего не говорит, только кивает, жестом отправляет меня к подъезду. Мне не остается ничего иного, кроме как подчиниться. Иду, едва чувствуя под собой землю, и не понимаю, что же такого страшного сказала, раз он так отреагировал.