Глава 18

Хасан

— Кто дал тебе право приезжать в мой дом и оскорблять моих детей?

Сауле, переступившая порог палаты, замирает и смотрит на меня, не моргая. Она всегда приезжает утром, и я ждал её, сидя в кресле в углу палаты.

— Хасан, они первые! — дрожащим голосом защищается она. — Они на меня набросились! Кричали, оскорбляли! А эта твоя Алия — она меня толкнула! Я защищалась!

— Врёшь, — громко говорю я, встав на ноги слишком резко. — Ты рылась в моих вещах. Забрала папку. Приехала к моей бывшей жене. К моим дочерям. И ты думаешь, я поверю хоть одному твоему слову?

Она бросается ко мне в слезах, хватает за руку и прижимается мокрой щекой к моей ладони.

— Я не рылась... я нашла случайно. Меня тоже можно понять...

Я с силой выдёргиваю руку и опускаю её. Она отшатывается, глядя на меня с таким шоком и обидой, будто я ударил её.

— Что я должен понять? — обрываю я. — Ты думаешь, после этого я смогу тебе доверять?

Сауле всхлипывает, вытирая слёзы дрожащими пальцами. А я теряю контроль, грозно нависаю над ней, и она сжимается, как мышка.

— Я вообще тебе не доверяю, — говорю я, чеканя каждое слово. — Ты для меня — чужая женщина. Я не помню тебя. Не помню нашу свадьбу. Не помню, как родился наш сын. Я смотрю на тебя и вижу пустоту. А теперь ещё и это.

— Айла ударила меня, — жалуется она. — Алия назвала сукой. И ты даже не защищаешь меня.

— Ты получила по заслугам. Тронула мою дочь — получила от моей жены. Всё честно.

— Я твоя жена! — кричит, срываясь на визг. — Я, а не она! Семь лет мы с тобой, Хасан! Я сына тебе родила! Я сидела у твоей кровати, пока ты был в коме! А она? Она приходила всего один раз, и ты уже готов променять нас на неё?!

— Не ори на меня, — рычу на Сауле, и она прикусывает губы. — Ты взрослая женщина. Ты не имела права туда ехать. Не имела права трогать мою дочь. И если ты ещё раз приблизишься к Айле или к моим девочкам, я обеспечу тебе запрет на приближение. Статья 165. Слышала такое?

Молчит, обнимает себя за плечи.

— Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое. Чтобы дала мне время разобраться в себе и своей голове. А ты только и делаешь, что напираешь, шпионишь, роешься в моих вещах. Ты думаешь, после этого я буду относиться к тебе по-другому?

Сауле мотает головой, снова берёт мою руку, прижимается губами к моей ладони и целует её. Это было так неожиданно, что я на секунду растерялся.

— Хасан, пожалуйста, — шепчет между поцелуями. — Не отталкивай меня. Я люблю тебя. Я всё для тебя сделаю. Только не уходи. Не бросай нас. Омар плачет по ночам, спрашивает про тебя. Я не знаю, что ему говорить. Я не знаю, как жить дальше.

— Не надо, — хриплым от гнева голосом требую я и опускаю руку. — Не надо так. Это не поможет.

Она закрывает ладонями лицо и рыдает, громко всхлипывая.

— Я не знаю тебя, Сауле. Я смотрю на тебя и не чувствую ничего. Ни любви, ни ненависти. Ты для меня — чужая. И чем больше ты давишь, тем чётче я понимаю, что не могу вернуться в дом, о котором ты говоришь.

Убрав ладони от лица, она смотрит на меня с отчаянием, которое меня не трогает. Я сказал правду: я действительно ничего не чувствую.

— Что мне делать? — спрашивает она шёпотом. — Как мне вернуть тебя?

Я не нахожу ответа. По крайней мере, сейчас у меня его нет. Сев на кровать, я опускаю голову и качаю ею, избегая зрительного контакта с ней. Всё сильнее чувствую, что проживаю сейчас не свою жизнь, а ночной кошмар, из которого нет выхода. Я будто в плену новой реальности, из которой нет выхода, как бы я его ни искал.

— Иди домой, — говорю устало. — К сыну. Он тебя ждёт. И подумай о том, что ты делаешь.

Она стоит ещё несколько секунд и буравит меня взглядом, в котором сплелись злость и любовь. Мне нечего ей сказать, поэтому, развернувшись, она выбегает из палаты, громко хлопнув дверью.

Я остаюсь один и ложусь на кровать, прижав ко лбу кулак. В груди пустота и холод. Нет ни жалости, ни любви, ни нежности к женщине, которая только что ушла. Нет.

Закрыв глаза, я пытаюсь вспомнить хоть что-то, хотя бы один момент с ней: улыбку, прикосновение, запах.

Боль в висках пульсирует. Я делаю глубокий вдох и выдох и вскоре проваливаюсь в мир размытых пятен и далёких голосов. Тьма сгущается, но вскоре рассеивается, и я вижу её — Сауле.

Она сидит в кресле напротив, в тени, которую отбрасывали погасшие лампы. Молодая, в строгом, но подчёркивающем фигуру платье, с гладко зачёсанными назад волосами, открывающими высокий лоб и большие тёмные глаза.

— Отлично, — говорит она, улыбнулась и чуть прикусывает губу. — На этом всё. Не будем вас больше задерживать, Хасан Халимович.

— Да, мне уже пора, — я встаю, поправляя манжеты.

Она поднимается с кресла и направляется ко мне. Я смотрю, как она идёт — плавно, с кошачьей грацией, которая плохо вязалась с образом строгой журналистки. Подходит почти вплотную.

— Извините, интервью затянулось, — она смотрит мне в глаза. — Вы просто так интересно и понятно рассказываете. Я увлеклась.

Я усмехаюсь, чувствуя себя польщённым, но стараясь не показывать этого.

— Стараюсь.

Она приближается, и в нос мгновенно ударяет запах её духов — сладкий, необычный, с нотками ванили и жасмина. Не такой, как у Айлы. Совсем другой, чужой, щекочущий нервы.

— Я сниму вашу петличку.

Её рука тянется к маленькому микрофону, прицепленному к лацкану моего пиджака. Я смотрю на её тонкие, с аккуратным маникюром пальцы и чувствую, как от каждого случайного касания к ткани моего пиджака по телу пробегает мелкая дрожь.

Журналистка снова поднимает на меня взгляд из-под пушистых чёрных ресниц, и нечто тёмное, потаённое шевелится в груди — то, что я никогда, ни под каким предлогом не выпускал наружу и держал под тысячей замков.

Нас окутывает черным туманом, пропадают огни, очертания предметов, наши фигуры. Остается только непроглядная тьма. В полете над пропастью я вдруг отчетливо слышу голос Айлы, что зовет меня:

— Хасан...Хасан...

Прерванный полет. Удар о землю. Я открываю глаза и не сразу понимаю, где я Но потом все встает на свои места: я вернулся в палату, где заснул после ухода Сауле. Вспоминаю слова врача о том, что прошлое будет приходить вспышками, эпизодами, иногда в сновидениях. Значит ли это, что я только что побывал там — в той самой точке, где все изменилось?