Глава 30

Стоя перед зеркалом в спальне, придирчиво окидываю себя с ног до головы. Утренний дзен бездарно слит. Глаза покраснели, волосы растрепались и торчат в разные стороны. Шелковый халат, в котором я выбегала на улицу, пропах им.

— Черт, — говорю своему отражению, снимаю его и иду в ванную, где бросаю в корзину для белья.

После этого иду в гардеробную, достаю домашнее трикотажное платье изумрудного цвета. Мягкое, удобное, с толстыми лямками, по длине чуть выше щиколоток.

Натягиваю через голову, поправляю подол. Смотрю на себя еще раз. Лучше. Теперь надо собрать мокрые волосы, потом уложу их «Дайсоном».

Выхожу из спальни и слышу, как Хасан копошится в комнате Алиюши. Я же попросила Руфину вызвать «Мужа на час», чтобы починил все. Но она, видимо, поняла мою просьбу по-своему. Вернется — серьезно с ней поговорю.

Спустившись на кухню, сразу подхожу к плите и ставлю чайник. Пока закипает, достаю из холодильника вчерашний яблочный пирог с миндальными лепестками. Просто самой захотелось, и я заточила пару кусочков под турецкий сериал.

Режу пирог на аккуратные куски. Мысли крутятся вокруг того, что случилось на газоне. Его руки на моем лице, его губы, его близость. Мои слезы. То, как я обнимала его, хотя не должна была.

Аллах, что я творю?

Я отвлекаюсь от пирога и смотрю в окно. Картинки проносятся перед глазами так некстати, но я уже не в силах остановить это кино. Раньше, в нашей прошлой жизни, он тоже косил траву. Я иногда наблюдала за ним из окна кухни, вот отсюда, пока готовила или мыла посуду. Он ходил ровными рядами, сосредоточенный, серьезный. А потом я выносила ему лимонад с мятой и лимоном, который сама делала. Он пил, обнимал меня свободной рукой, целовал в макушку и говорил: «Спасибо, жаным».

Это было так давно. Но сейчас старый Хасан — тот, каким он был до ухода, — возвращается. И вместе с ним возвращается все то, по чему я скучала все эти годы. Наша красивая семья, наша любовь и даже наша молодость. Он ведь думает, что ему сорок один. Всего сорок один.

Я скучаю. По-настоящему, до боли скучаю по тем временам.

И это ужасно неправильно.

Вода закипает. Я завариваю черный чай с молоком, как он любит. Раньше я всегда знала, что ему нравится. Интересно, сейчас он пьет так же? Или Сауле приучила его к другому?

— Я закончил.

Голос прямо за спиной застает врасплох. Я вздрагиваю, чуть не пролив на себя кипяток. Резко оборачиваюсь.

Хасан стоит в дверях кухни. Футболки на нем нет, только джинсы, мокрые волосы зачесаны назад, видимо, успел ополоснуться в душе после ремонта.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я сжимаю край столешницы, Хасан стоит неподвижно, рисуя узоры на мне своим взглядом, в котором читается все то, от чего я пытаюсь убежать последние полчаса.

— Хорошо, — выдавливаю и киваю на стул. — Это твоя старая футболка. Из тех, что ты не забрал тогда. Та, в которой ты пришел, покрылась пятнами от пота. Надо постирать.

Хасан подходит, берет ее, надевает через голову. Простое движение, но я почему-то задерживаю взгляд на его спине, на том, как играют мышцы.

— Я починил душ в ванной, — поворачивается. — И закрутил розетку в комнате Алиюши. Может, еще что-то надо сделать?

— Нет, спасибо, — отвечаю коротко.

Его взгляд скользит по кухне, останавливается на столе, на пироге.

— Это твой яблочный пирог? — спрашивает он.

Я смотрю на пирог, потом на него.

— Да, я вчера готовила. Я заварила чай. Сама еще не завтракала.

— Можно мне кусок?

— Можно.

Мы садимся за стол. Я разливаю чай по кружкам — ему, себе. Он берет пирог, откусывает, и на его лице появляется то самое выражение удовольствия, которое я помню так хорошо.

Хасан всегда любил мою стряпню. Его казахская половина налегала на мясо, а узбекская — обожала плов и самсу. И никогда при этом не толстел. Гены, наверное.

— Все в доме изменилось, — замечает он, окинув взглядом кухню. — Новые обои, где-то новая мебель.

— Да, — киваю я. — Мне в какой-то момент захотелось перемен.

Он понимающе кивает. Ест дальше.

Пауза затягивается. Я чувствую, что надо что-то сказать, но слова не приходят.

— Сколько человек будет на кудалыке? — первым прерывает затянувшуюся паузу.

— Сорок — сорок пять, — отвечаю. — В столовой все должны поместиться.

— Давай я еще переведу деньги?

— Нет, — качаю головой. — Ты и так много перевел. У нас еще «узату» впереди.

Он снова молчит. Ест пирог, запивает чаем. А вот мне кусок в горло не лезет.

— Сейчас очень не хватает твоей еды, — признается он. — Ты всегда вкусно готовила.

Еда. Еще один якорь, который держит его в прошлом. Я помню, как он любил приходить на кухню, когда я готовила, заглядывать в кастрюли, воровать кусочки, облизывать венчик со сладкой массой, которая меньше чем за час превращалась в пирог. Помню его довольное лицо после ужина.

— Сейчас я позволяю себе расслабиться. Очень развита доставка еды. Ты можешь заказать на любой вкус.

Он качает головой.

— Домашнее — есть домашнее. Лучше тебя никто не готовит.

Я лишь горько усмехаюсь.

— Только семь лет назад ты перестал это ценить. И чаще приходил уже сытым.

Он замирает. Перестает жевать, медленно сглатывает. Ну что ж, я опять его больно уколола, а он… проглотил.

— Лучше бы я не семь лет забыл, — произносит тихо, — а меня на машине времени отправили бы на семь лет назад. Чтобы ничего из того, что ты сейчас говоришь, не было.

— Удобная позиция, — отвечаю я. — Только это было. И то, что ты сейчас починил мне лейку и розетку, не значит, что можно починить наши сломанные отношения. Это так не работает.

— А если у меня получится? — снова глаза в глаза. Взгляд тяжелый, пронзительный.

Я выдерживаю его, хотя внутри все дрожит.

— У меня другой мужчина, Хасан. Надежный, хороший, заботливый. Я не буду склеивать осколки. Я их давно выбросила.

Его челюсть напряжена, он расправляет плечи и уже не походит на того раздавленного мужчину, который только недавно стоял вечером под моим окном и просил Армана беречь меня. Интуиция подсказывает мне, что мои проблемы с ним только начинаются. Он не отстанет. Он явно что-то задумал.

Я глубоко и шумно вздыхаю.

— Я прошу тебя, не надо громких слов и томных взглядов. И, пожалуйста, на кудалыке веди себя сдержанно.

Он поднимает бровь.

— Я всегда сдержанный.

— Ты понимаешь, о чем я, — перебиваю я.

Он это никак не комментирует, только допивает чай, ставит кружку на стол.

— Спасибо за пирог и за чай. Мне пора.

Я киваю, встаю, провожаю его до двери. Он надевает обувь и на пороге оборачивается.

— До субботы, Айла.

Он выходит на улицу и захлопывает за собой дверь. Ну вот, началось. Впереди нас ждут общие заботы из-за свадьбы Медины, потому что традиционно любой той сопровождается дополнительными посиделками и подарками. Мы, как родители невесты, должны будем везде появляться вместе. Он этим непременно воспользуется.

Я зажмуриваюсь и тру ладонями лицо.

— Козел, — шепчу снова. — Старый козел. А я — старая дура.