Глава 31

Мягкие сумерки окутывают город, сад постепенно темнеет, и скоро нужно будет включить фонари. Из зала доносится смех и шепот Медины, говорящей по телефону с подругой. Рассказывает ей про фотосессию на маковом поле. Голос у нее звонкий, легкий, беззаботный. Я ведь тоже такой была и так же восторженно рассказывала подругам о Хасане. Алиюша закрылась у себя и рисует. Всегда рисует, когда хочет уйти от реальности. Но я знаю, что она даже не заметила, что розетка в ее комнате снова работает.

Я вновь на посту — стою у окна и смотрю во двор, попивая лимонад. Гипнотизирую ворота в надежде, что вот-вот они откроются и заедет «Тойота» Руфины.

Внутри все бурлит. Я стараюсь дышать ровно, уговариваю себя не накручивать, но предательская мысль уже засела в голове, пустила корни и разрастается, как сорняк: она будто меня предает. Медина слишком осторожна и нейтральна, Алия слишком зла, а Руфина всегда была ближе к отцу.

Я вспоминаю его сегодняшнее появление. Как он стоял на моем газоне, мокрый от пота, с этой дурацкой газонокосилкой. Как снял футболку, и я смотрела на него, как последняя дура. Как потом я кричала на него, а он меня поцеловал.

И вот, наконец, ворота отъезжают вправо, и средняя дочь заезжает во двор. Ставлю стакан на подоконник и наблюдаю за ней. Она едет в гараж, и я знаю, что на всё про всё уйдет минут пять, поэтому не спеша мою стакан под краном и ставлю его на сушилку.

Услышав, как щелкнула дверь, выхожу в холл. Руфина разувается и, заметив меня, поднимает голову.

Я смотрю на нее в упор, и она сразу тушуется.

— Мам? — натягивает улыбку. — Что с тобой? Почему ты на меня так смотришь?

Я медленно подхожу к ней.

— Пойдем в зал, поговорим.

Проходя мимо лестницы, зову Алию из комнаты. Медина, увидев мое строгое лицо, заканчивает телефонный разговор. Руфина садится рядом с ней, и мы ждем только Алию.

— А что случилось? Что за собрание? — спрашивает она, войдя в комнату.

— Садись, — указываю взглядом на место рядом со старшей сестрой.

Несколько секунд я просто молчу. Собираюсь с мыслями. Потом говорю:

— Сегодня утром приходил ваш отец.

Алия дергается, будто от удара током. Медина переглядывается и хмурится. Руфина смотрит на меня в упор, и в ее взгляде нет ни удивления, ни растерянности. Только спокойное ожидание.

— Он косил газон во дворе, пока я была в душе, — продолжаю я. — Спокойно вошел, по-хозяйски взял газонокосилку, не предупредив меня. Я вышла из душа и услышала шум. Откуда он узнал, что я собиралась заняться газоном? Откуда он узнал, что у нас проблема с душем, а у Алии в комнате сломалась розетка? Ее он, кстати, тоже починил.

— Что? — Алия подается вперед. — Он был в моей комнате?

— Был, — киваю.

Она сжимает кулаки, но молчит. Пока.

Медина оправдывается, как это всегда бывало, когда кто-то из них косячил, а собирала я всех:

— Я вообще ни при чем! Я ничего не говорила, честно! Я даже не знала, что он собирается...

Она замолкает под моим взглядом. Я перевожу его на Руфину.

— Да, — говорит она спокойно. — Это сделала я.

Алия вскакивает с дивана.

— Какого фига?!

— Алия, сядь, — приказываю я.

— Мам, он был в моей комнате! Он трогал мои вещи?!

— Сядь, я сказала, — требую резко.

Она садится, но вся дрожит от злости. Я смотрю на Руфину.

— Ты понимаешь, что ты наделала?

— Я просто сказала ему, что мне надо найти человека, который подстрижет газон, починит розетку и лейку, — отвечает она невозмутимо. — Я хотела как-то разгрузить тебя, а папе упомянула об этом вскользь.

— Давай честно, Руфина, ты же не просто так ему сказала. Ты знала, что он тебя правильно поймет. У вас с ним связь на ментальном уровне.

— Мам, ну подстриг он газон. Починил душ. Розетку сделал, которая реально могла замкнуть и вызвать пожар. Что в этом плохого?

— Дело не в газоне, Руфина. Дело в том, что ты нарушила мои границы. Ты впустила в мой дом человека, которого я не хотела здесь видеть. Без моего ведома. Без моего согласия. Сегодняшнее утро должно было быть только моим. Вы разъехались, я хотела расслабиться. Как ты думаешь, я расслабилась?

— Вижу, что нет, — вздыхает Медина и косится на сестру. — Ну ты, блин, заварила кашу!

— Это наш папа! — обижается она. — Не чужой человек с улицы!

— Семь лет назад он перестал быть частью этой семьи, — говорю я жестко.

Алия вскакивает снова.

— Мам права! — кричит она. — Ты не имела права так поступать за ее спиной! Ты предательница, и он чертов предатель!

— Не говори так об отце! — Руфина тоже встает.

— А как мне о нем говорить?! — Алия почти визжит. — Он меня бросил! Он нас всех бросил!

— А ты сама вспомни, как ты себя вела! — Руфина переходит в нападение. — Ты сама не хотела его видеть! Грубила, отказывалась встречаться, подарки его выбрасывала!

— Потому что мне не нужны были его подачки!

— А ему нужна была ты! Он звонил, он спрашивал, он передавал через меня. Не бывает такого, чтобы с двумя он виделся, а с другой — нет. Ты сама занозилась и отказалась. А мама тебя поддержала. Сказала не травмировать твою психику. Но давайте уже честно говорить, а то я смотрю, здесь все святые: папа старался ради Алии, но вы вдвоем не хотели этого замечать. И тебе, мама, это тоже было удобно, чтобы лишний раз его не видеть.

— Да пошла ты! — грубит Алия.

— Замолчите! — рявкаю я.

Они замолкают, тяжело дыша, сверля друг друга взглядами. Медина сидит тихо, стараясь не отсвечивать. Я смотрю на Руфину, и мне жаль, что она видит все в таком свете. Значит, где-то я ошиблась.

— Руфина, — вздыхаю. — Я понимаю, ты любишь отца. Ты всегда была папиной дочкой. Даже профессию выбрала, как у него. Я это понимаю и принимаю.

Она глядит на меня с болью и вызовом.

— Но и ты должна понять, — продолжаю я. — Между мной и твоим отцом давно все кончено. У меня есть Арман. У отца своя семья, своя жизнь. Сейчас он разводится, но это не значит, что я должна бросить все и бежать к нему.

— Арман хороший, — отвечает дочь. — Я знаю, что он хороший. Я правда так думаю… Только ты на него не смотришь так, как на папу.

Я застываю.

— Откуда тебе знать, как я смотрю?

— Я вижу, мам. Я все вижу. Когда папа рядом, ты другая. Ты напряжена, ты злишься, но ты — живая. А с Арманом ты... спокойная. Удобная. Но не живая.

В комнате повисает тишина. Такая густая, что ее можно резать ножом. Я смотрю на Руфину и не знаю, что ответить. Потому что в ее словах есть крошечная доля правды, которую я прячу даже от себя.

Медина встает, обнимает меня и гладит по спине. После, обернувшись к сестрам, говорит:

— Пожалуйста, давайте не будем ругаться, — говорит она мягко. — Очень вас прошу. У меня скоро свадьба. На следующей неделе кудалык. Мы столько готовились, столько всего планировали...

Она замолкает, потом добавляет почти с отчаянием:

— Что же это такое... Только я собралась замуж, а мы здесь решили окончательно переругаться.

Наш миротворец. Всегда сохраняла нейтралитет и сглаживала углы. Опускаю глаза на Алиюшу. Она сидит на диване, обхватив себя руками, и смотрит в одну точку. Затем встречаюсь глазами с Руфиной. Моя гордость, моя боль, ершистая.

— Ладно, — говорю я устало. — Ладно.

Сажусь на подлокотник дивана. Чувствую себя старой, разбитой, вымотанной до предела.

— Я не хочу с вами ссориться. Вы мои девочки. Вы все, что у меня есть.

Руфина делает шаг ко мне.

— Мам, я не хотела тебя обидеть. Правда. Я просто...

— Я знаю, — перебиваю я. — Ты хотела как лучше. Ты всегда хочешь как лучше. Но ты забываешь о границах, а так делать нельзя. Нельзя причинять добро тому, кто этого не хочет.

Она садится рядом, берет меня за руку. Алия смотрит на нас исподлобья, но не уходит.

— Прости, мам, — искренне произносит Руфина. — Я люблю вас обоих. Я не могу принять ничью сторону.

— И не надо. Я этого не прошу, — глажу ее по волосам, а Алия, обидевшись, демонстративно убегает в свою комнату.

В гостиной повисает тишина. Медина смотрит на меня с сочувствием, Руфина кусает губы, глядя в пол.

— Мам, я пойду к ней? — тихо спрашивает Медина.

— Нет, — качаю головой. — Я сама. Вы сидите здесь.

Встаю, чувствуя, как ноют колени. Иду к лестнице, поднимаюсь медленно, давая себе время собраться с мыслями. Останавливаюсь перед дверью Алии и стучу. Тишина. Еще раз, чуть громче, но никакого ответа.

Я нажимаю на ручку и открываю. В комнате полумрак: шторы задернуты, горит только маленький светильник на столе, заваленном листами с набросками. Алия лежит на кровати, свернувшись калачиком, лицом к стене. В руках — мягкий Стич, которого она таскает с собой с детства, хотя ни за что не признается, что до сих пор с ним спит. На голове огромные наушники, из которых доносится едва слышный ритм.

Она не поворачивается. Даже не двигается. Делает вид, что не слышит, не замечает, что я вошла.

Сажусь на край кровати. Матрас прогибается подо мной, но она никак не реагирует. Тогда я кладу руку ей на спину и начинаю медленно гладить по позвоночнику, между лопаток, снова вниз. Как в детстве, когда она болела или просто уставала.

Проходит минута. Алия открывает глаза, поворачивает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на меня исподлобья, как маленький обиженный ежик.

Я жестом показываю: сними наушники.

Дочка закатывает глаза (ну просто классика жанра!) и с преувеличенным вздохом стягивает их с головы и вешает на шею.

— Надо поговорить.

— Опять заставишь меня с ним общаться? — язвительно.

— Я тебя никогда не заставляла, — отвечаю, продолжая гладить ее по спине. — Я всегда была на твоей стороне. Помнишь, когда ты сказала, что не хочешь его видеть, я не спорила? Не тащила тебя силой?

Она молчит. Но я вижу, что помнит.

— Но сейчас, Алия, он в очень сложной ситуации. И он, знаешь, будто очнулся после очень долгого сна.

— Мам, — перебивает она, садясь на кровати и откидывая хвост назад, — он не Белоснежка и не Спящая красавица из диснеевских мультиков. Его не злая ведьма заколдовала. Он сам так жил, сам ушел, сам выбрал другую.

Ее слова бьют прямо в сердце, потому что она права.

— Ты абсолютно права. Но все равно он словно вернулся туда, откуда все началось. К тому Хасану, который был когда-то.

— Мам, — она смотрит на меня с подозрением, — только не говори, что ты примешь его обратно.

— Нет, — мотаю я головой. — С чего ты взяла?

— Руфина этого хочет, — Алия закатывает глаза. — И Медина вроде не против, я же вижу. И ты сейчас сидишь и рассказываешь мне, какой он стал хороший.

Я беру ее за руку. Сжимаю тонкие пальцы.

— Руфина и Медина могут хотеть все, что угодно. Но у меня своя голова на плечах. И я не собираюсь возвращаться в прошлое только потому, что кому-то из вас этого хочется.

Алиюша кусает нижнюю губу, опускает глаза, потом снова поднимает.

— От меня что требуется? — спрашивает тихо.

— Я хочу попросить тебя не о любви, не о прощении. Просто попробовать его выслушать. Быть чуть помягче. Постараться навести мосты. Хотя бы попытаться.

Она пока не реагирует.

— Он все еще караулит тебя у школы? — спрашиваю я.

— Да, — бубнит нехотя.

— И ты не прогоняешь?

— Я не разговариваю с ним, — пожимает плечами. — Прохожу мимо.

— Но он все равно стоит, — замечаю я.

Алия отворачивается, смотрит в стену.

— Твой папа очень раскаивается. Сейчас он как слепой котенок. Плохо ориентируется в новой реальности. Представляешь, какая коварная вещь — память?

— Если он не помнит, как ушел от нас, — она поворачивает голову ко мне, — значит, он не помнит, как у него родился сын?

— Да, — киваю. — К сожалению, не помнит. Он вообще не помнит Омара. А тебя хорошо помнит, но десятилетней.

Алия колеблется с ответом. Видно, что думает о моих словах. Я протягиваю руку и глажу ее по щеке. Кожа теплая, мягкая, нежная.

— Алия, ты помнишь аташку?

Она смотрит на меня удивленно.

— Конечно, ма.

— Да. Помнишь, как он катал тебя на спине, когда ты была маленькая? Как качал на качелях во дворе? Как вы с ним секретничали на кухне?

Она кивает. В глазах появляется влажный блеск.

— Я очень любила своего папу, — улыбаюсь, вспомнив его снова. — Он ушел слишком рано. Ты же помнишь, как мы все за него переживали, когда его оперировали? Никто не думал, что он… умрет.

По моей щеке скатывается слеза. Я вытираю ее быстрым движением.

— Я бы сейчас все отдала, чтобы Аллах подарил ему второй шанс. Чтобы вернул его к нам. Но чудес не бывает. А здесь, — я замолкаю, собираясь с мыслями, — а здесь чудо случилось. Твой отец чуть не умер в той аварии. Его вытащили с того света. И вернулся другой человек. Не тот, что ушел семь лет назад. А тот, которого мы любили.

Алия молчит. Слезы текут по ее щекам, но она даже не замечает.

— Я понимаю твою боль, — шепчу я. — И я всегда была на твоей стороне. Всегда. Но Всевышний дал твоему отцу второй шанс. Наверное, это что-то значит.

Мы сидим в тишине. Я глажу ее по волосам, она смотрит в одну точку перед собой и долго молчит.

— Я подумаю, — тяжело вздыхает она. — Просто… не давите на меня. Ладно?

Я киваю.

— Да, обещаю.