= 14 =

Эта часть кладбища мало напоминает обитель тоски-печали. Повсюду расставлены вазоны с белыми цветами. Среди них нет простых. Редкие и эксклюзивные сорта, большинство названий я и знать не знаю. Гибриды пышных бутонов превратились в море и по нему плывёт нескончаемая траурная процессия.

Охраны по всему периметру выставлено больше, чем неискренно скорбящих об утрате человека. И я готова поклясться на собственной крови, четверть из так называемых друзей Проскурина считала его отборным дерьмом. В душе радуются и насмехаются над его упокоением, самонадеянно полагая, что их это не коснётся. Оставшаяся часть потирает руки, предвкушая поживиться на останках и растащить, как шакалье, по кирпичику его фирму.

Лакомый сектор IT-технологий останется на неопределённый срок без присмотра, и мой благоверный входит в число тех, кому было выгодно убрать Мирона с дороги.

Арс собаку съел на оформлении контрактов после того, как Герман его обставил и унёс на тот свет банковские счета на миллионы евро, не оставив прямых наследников.

Да, он указал в завещании отдельным пунктом, что все деньги, имущество и доля бизнеса, переходит той, кто выносит его ребенка. Биоматериал хранился в банке спермы, и он уничтожен Севером. Тому есть официальное подтверждение.

Стоцкий крутанул лучшего друга на половом органе, лишив возможности развивать их общее детище. Это в какой-то степени стало отправной точкой срывов моего мужа. До того, как вскрылись все обстоятельства, Арс требовал от меня сделать аборт, а после примерить на себя роль инкубатора для наследника семейства абьюзеров.

Был послан во все анальные дыры, тогда мне впервые прилетело от него по лицу. Я стала неблагодарной дрянью, а крохотному ребёночку в моей утробе он желал такие ужасы, что приходилось закрывать уши, чтобы не свихнуться.

Простить его после такого невозможно. Всё им сказанное закрепилось и бередит нутро, показав, что Арс на самом деле думает. В запале часто вскрывается правда.

С небрежной иронией рассматриваю показ траурных мод.

Очень меня подстёгивает надерзить Лавицкому, что смотримся бедными родственниками, шагая без соответствующего сопровождения и кивая по сторонам. В знак приветствия. Бал у сатаны, скорее всего, выглядит скромнее, чем мероприятие, призванное отдать последние почести и, выразить уважение скотскому отродью. Уродливому чудовищу, обёрнутому в людскую плоть.

Земля, к несчастью, и не таких вынашивает.

— Сколько мы здесь пробудем, — спрашиваю у Арса, снимая кисть с его локтя под предлогом, что мне нужно поправить, сползающий ремешок на сумочке.

Беспокойство крутит сознание мудрёными виражами. Пока мы разбрасываем блестящую пыль в глаза показательно-образцовым браком. Вита осталась на попечении няни. Спокойно я только тогда, когда доченька под моим присмотром. У Марины есть диплом. Она педагог по дошкольному воспитанию. В безалаберности я её не замечала, но чисто доверительные отношения не сложились. А сердцу матери много не нужно, чтобы задохнуться в панике.

— Столько, сколько потребуется. Вроде дома тебе есть чем заняться. Стой, моргай и старайся поменьше улыбаться. Ты ценная жемчужина, возможно, кто-то положит на тебя глаз и захочет в свою коллекцию, — тихо басит, переходя на угрожающий шёпот, — Очень тебя прошу не выебываться, Каро. Нам не нужны лишние проблемы.

— Голодным тварям стоит только помахать костью, как от неё ничего не останется, — лебезить, как провинившаяся собачонка я не умею. И вины за собой, будто я источник всех проблем, не чувствую.

— Как и от рук того, кто машет. Сожрут, Каро, вместе со всем потрохами. Ты превосходно выглядишь, и мне бы не хотелось тебя терять, — бьёт сарказмом в ответ на мою рефлексирующую реплику.

— Спасибо. Представить не могла, что мне понравится носить вдовий образ. Жене Проскурина можно позавидовать. Даже не осуждаю, что она на радостях ужралась. Я бы тоже не меньше месяца отмечала своё освобождение от тирана-ублюдка, — растягиваю промежутки в высказывании, сливая кислотную примесь без опасений.

Лавицкий скован этикетом и ничего мне не сделает. Одно неосторожно вырвавшееся слово и его начнут подозревать в устранении партнёра. Мне это совсем невыгодно, но так хочется ввернуть острую шпильку в его толстый кожный покров.

Страховка сомнительная.

Однако, падая на дно, я утащу за собой Арсения. Он должен понимать, что клыкастых акул в океане нашей лжи две. Необязательно быть больше. Важно до мелочей просчитывать доступные комбинации и скрупулёзно копить компромат. Как им распорядиться подскажет интуиция.

Я не жалуюсь на инстинкты. Самосохранение редко подводит и ещё реже путает сигналы. Именно в эту секунду начинает визжать, как сирена, толчками вбрасывая подозрения, что на моём лбу прицел чьего-то взгляда. Снайперская винтовка уместно прозвучит. Глаза Давлата убийственно твёрдо закрепились на нас.

Он высится около мемориальной плиты. Надпись чудовищная, в контексте того, что остывший Проскурин будет лежать совсем рядом.

Здесь упокоились самые лучшие из нас.

Хрен бы с ней.

Дава неразличимо кивает, как будто между нами есть что-то общее. Сверлит взглядом до того, что начинает свербеть ломотой в висках.

Я делаю краткий вдох. Делаю другой.

— Я отойду. Нужно пообщаться с гендиром. Надеюсь, ты в состоянии побыть одна и ничего не вычудить? — отвлеченно предупреждает Лавицкий.

Косится на меня в сомнениях. Тащить к толпе снобов в черных пиджаках не рискует. Я ведь всего лишь элемент самодостаточности. К тому же совсем ненадежный. Запросто могу подпортить имидж.

Обида, злость, негатив. Гремуче ядерная смесь эмоций, подначивают к безрассудству. Сколько бы я не зарекалась, но в моменте потакаю своей смелости. А по остатку слабостью считаю и корю себя, что не сдержалась и не обуздала характер.

— Надейся. Что никому из твоих приятелей не приспичит завести знакомство не в самых удобных обстоятельствах, — не противлюсь воле стоять на посту, как часовой и беречь местечко под тенью деревьев в относительной прохладе.

Самая гуща толпы гудит роем голосов, окружив, обложенную чёрным мрамором яму. В склеп по одной спускаю дорогие чёрному сердцу Проскурина ценности.

Мне отсюда не разглядеть, что именно он пожелал утащить с собой. Полупьяная и еле живая супруга, болтается на плечах здоровенных амбалов из службы охраны, заламывая руки и неправдоподобно стеная.

Фантастическая романтика. Дух захватывает отвращение, глядя на этот театр. Всё те же сплетни кишат достоверностью, что Альбина не гнушается трахаться со всем мужским персоналам, доплачивая им за услуги.

Безучастно наблюдаю за фарсом, периодически возвращая взгляд к угрюмо сосредоточенному Давлату.

Странный мужик. Вопросов к нему масса, но я не осмелюсь задать их в упор.

Во-первых: нет уверенности, что тайный преследователь и он, являются идентичными личностями. В таком случае сливать свои секреты неразумно, и мы разошлись, на том, что я впечатлена его меткостью.

Он мастерски и без сожалений уложил напарника. Оказаться под прицелом я не хочу.

Во-вторых: если всё же он за мной приглядывает, нет ему резона раскрываться.

Заданное русло мыслей испаряется, едва по рецепторам проходится лёгкий ветерок, неся с собой ноты запаха не только знакомого до боли парфюма. К нему примешивается аромат кожи и, её я в беспамятстве распознаю и прочувствую. Ощущение мощнейшей встряски, когда нашатырём трясут перед носом и ты одним гигантским глотком захватываешь вдох, выйдя из глубокого обморока.

Гравитация сходит на нет. Земля хоть и твёрдая, но я перестаю чувствовать в ней опору. Колени подкашиваются. Обернуться для меня становится смерти подобно.

Всего лишь воздух колышет волосы по краю на затылке, а мне мерещится дыхание.

Щекочет шею....

Очерчивает невесомым потоком линию плеч....

Как обернуться и проверить, когда у меня внутренние органы по одному отказывают. Первым из строя выбывает сердце. Стынет в ошарашивающем приступе. Колет и пускает стрелу, пробивая насквозь лёгкие. Они с шипением травят сгустки углекислого газа по всем жизненесущим системам и отключают способность двигаться. Масштабное оцепенение становится параличом и пленом.

Я кричу внутри себя.

Царапаюсь.

Тише. Тише.

Приручаю свою же агонию, будто взбесившуюся тигрицу. Хочется согнуться надвое, чтобы она перестала рвать из меня когтями и зубами клочья.

Я так сильно стискиваю пальцы на ремне сумки, что отрываю его и по спине синхронно с пылким ознобом скользит кожаный аксессуар. С порцией ощущений, даже не отдалённо напоминающих касания.

Пальцами по спине. С лёгким нажатием. Между лопаток. По позвоночнику ведёт. Задевает рукав, перенеся пульсирующий выстрел на кисть.

Тронув тыл ладони, оно исчезает. Отсоединяя подачу трёхсот восьмидесяти вольт, которыми меня прожгло и оставило догорать. Как ещё никто не заметил пурпурные щёки и обжаренные мочки ушей. У меня словно серьги раскалились и потяжелели на двадцать килограмм.

Секунда…

Секунда…

Секунда…

Складываются в мгновение. Его критично мало, чтобы восстановить порубленные на куски органы. Чтобы заставить их качать кислород и биться, совсем недостаточно. Но этого краткого мига хватает, чтобы оживить оборонительный рефлекс и заставить себя оглянуться. Моё тело под беззащитным покровом. Только и всего, что держит себя вертикально, но дернувшись, падает и проходит через турбулентность.

Чёртовы мысли забавляются на каруселях и никак не оформятся в нужную.

Он там!

Он!

В паре метрах. В трёх.

Удаляется, маневрируя между могил и стволов душистых сосен.

Я ускоряю шаг и бегу по алее скорбных памятников и надгробий.

Статуи ангелов со спущенными головами мелькают и сливаются на периферии зрения в бело-чёрную ленту. Гирлянды поминальных венков смешиваются в безумную палитру.

Бегу и душный воздух камнями забивает глотку. Каблуки тонут в сырой земле, чтобы не замедляться, я их скидываю. Босиком несусь по траве и щебню. Ступни избиты, но это не может меня остановить.

— Обернись, Тимур! Обернись! Посмотри на меня...стой, — сиплым криком пытаюсь задержать, исчезающую среди похоронного карнавала мощную фигуру в чёрной худи.

Это же он! Он!

— Север!

— Тимур! – глохну от своего же крика, словно перепонки лопаются в кровь.

И запах его струями ударяет в ноздри. Я его помню и ни с чем не спутаю. Его не перебьют ароматы цветов и тлена. И я за ним, как за приманкой. Срываю голос и тревожу звонкое эхо. Ловлю урывками то пропадающую, то появляющуюся тень своего призрака.

— Север! Посмотри на меня! — издаю охрипший вопль им и сжигаю связки напрочь.

Он не во сне, а наяву мне видится и осязаем. Сердце обваливается с грохотом, как со скалы летит и разбивается по рёбрам. Оно их выносит своим неподъемным весом.

Импульс — бежать, догнать не унимается, пусть и со сквозной дырой в груди, но я его поймаю.