= 15 =

Морок.

Это был всего лишь морок.

Дьявол тешится с израненной душой. Чтобы ослабить, перед тем как заграбастать её себе.

Я в растерянности, как в беспробудной коме. Север просто испарился в какой-то момент. Я его потеряла. Опять. Он пропал. И…

Склоняюсь к тому, что подсознание исполнило фокус, придав желаемому реальные спецэффекты.

— Вам плохо? Может, водички? — мужчина в пыльной робе всматривается, как я вцепилась в железную оградку, пытаюсь выстоять на ногах. Икры сводит судорогой. Колени напрочь крошит напряжением, до такой степени, что выворачивает все суставы.

— Да, — каркаю изорванным горлом и оседаю на выкрашенную голубой краской скамью, облокотившись или держась за столик.

Пустотелые сосуды, выплеснув из себя всю кровь, как не силятся, вкачать обратно ничего не могут. Даже воздух пузырится, с трудом пробиваясь внутрь. Мне бы отдышаться, но нечем. Всё, чем дышат обычные люди для меня теперь гарь. Я догорела в беге и по моим венам струится отравляющий дым. Глаза, сколько не смотрят, не видят ничего.

Я оглохла от своих криков. Ослепла, столкнувшись с тьмой. И в этом мраке двигаюсь на ощупь. Совсем спятила, совсем, перешагнув допустимый болевой порог. Точка невозврата пройдена. Меня сдетонировало и разнесло в сухую пыль.

Сижу и вглядываюсь, как эту пыль разносит по ветру. В абсолютном опустошении беру запечатанную бутылку и приложившись к горлышку, жадно пью. Прохладная влага исцеляет обожжённую гортань. Как-то относительно успокаивает внутренне.

День жуткий, и как в насмешку на чистом небе ярко светит солнце. На улице свежо, вот только с прогулкой не заладилось. Кладбище ведь не то место, где хочется пройтись и задержаться, наслаждаясь видом зелёных аллей.

Озираюсь по сторонам, подмечая, что в беспамятстве выскочила непонятно куда. После уже с туманом в глазах смотрю на мужчин, облагораживающих чью-то могилу.

Деревянный крест убран в сторону. Они возятся с памятником, обложив внутри оградки почву для газона. Цапнув мой почти невидящий взгляд, решают, что нуждаюсь в простецкой беседе.

— Парнишке вот, марафет наводим. Молодой совсем. Восемнадцать лет. Жить, да, жить. Родителям не нужен был. Крест сляпали и не появлялись. Здесь бурьяном всё по пояс заросло. Мы пока выпололи, семь потов сошло, но деньги-то хорошие заплатили, грех жаловаться. Заказчик хоть смурной и разрисованный весь, но раскошелился. Видать, родственник какой Максима этого, — разъясняет, не отрываясь трамбует песок в подложке.

— Антоныч, харе. И без тебя тошно с утра до вечера на эту срань смотреть, — возмущается напарник, обливая красное от усилий лицо водой из бутылки.

— Что поделать, Рябуш, молодые жить должны, а они вон. Штабелями ложатся, землю удобрять. Тошно, может, и тошно, но кто кроме нас в последний путь проводит. Как бы мы ни жили, все здесь окажемся, а на том свете, света, может, и нет, — удручает философия, но мудрости в ней не отнять.

Двигает мной что-то из вне, присмотреться к фотографии на сером гранитном камне.

Максим Осокин…Максим…Макс…

Зажимаю ладонью рот. Истерика буквально до тошноты выворачивает желудок.

Улыбчивый парень на фото, тот самый мальчишка, который должен сейчас быть с Ванечкой. Мизерная надежда ухает по рёбрам вниз. Бьётся с хрустальным звоном и ранит. Разбивая в кровь и кашу все внутренности.

Вязкая прострация топит. Меня нет ни там, ни здесь. Междумирье то же самое чистилище. Проходишь за секунду, но ощущаешь эти муки вечностью. Они разлагаются, гноятся, пока не сжирают твоё нутро без остатка.

Острый скальпель с символом бесконечности на рукояти вонзается под кожу не переставая. Даже искромсав в тряпье, продолжает искать за что бы зацепиться. Со свистом замахивается. Рассекает без сожалений, потому что им управляет сила, питающаяся страданиями. Сколько бы она их ни получила, будет мало. Ненасытная утроба просит ещё и ещё. Я донор, а врезавшаяся в сердце мучительная боль, как паразит питается мной и растёт. Всё больше, больше…больше.

Терплю, сжав зубы. Выживаю. О том, что когда-то отпустит, вовсе не мечтаю.

Вжав локти в колени, сдавливаю виски. Будто пассажир самолёта, терпящего крушение, пытаюсь сгруппироваться и получить как можно меньше повреждений при падении.

Путаю шорох шагов с шелестом листвы, но ощутив на своём плече давление большой ладони, испуганно ахаю. Затем с безграничным упрямством возвращаю свой несуществующий мир на место.

Сначала передо мной на землю падают туфли. Они мешали мне бежать. Я их сняла, а подобрал и следовал за мной по пятам, никто иной, как Давлат. Протягивает на одном пальце мою сумочку, подцепив за короткую перемычку.

В моментальном разъярении готова броситься на его крупную фигуру с кулаками и потребовать, чтобы добил и перестал, наконец, выматывать. Чаша терпения лопнула, и трещины на дне моей выдержки слишком велики, чтобы поддерживать провокации на должном уровне.

— Тебя муж разыскивает, — иронизирует, никак не скрывая свою наблюдательность.

Не надо быть экстрасенсом и обладать отменными умственными способностями, чтобы выкупить, насколько херово мы с Лавицким изображаем пару.

— Хочешь объяснить, зачем меня преследуешь – объясняй. Начнёшь крутить мозг неинтересными мне играми. Проваливай, — отвинчиваю крышку с таким видом, что созерцать число оборотов мне гораздо увлекательней, чем персона в стиле загадочный мудак.

Даву должно было покорёжить холодным тоном, но не корёжит. Самонадеянный болван стоит и надо мной насмехается. Я срать хотела, что макияж поплыл и губы потрескались от сухости. На щеках красные пятна. Волосы утратили гладкость, и краем глаза вижу, что ужасно растрёпаны. К шее липнут влажные колечки.

— Ты мне должна?

— Да? И что я должна? – набираю в рот воды и очень долго держу. — Хочешь денег, тогда двигай напрямую к Лавицкому. У меня их нет, — обрубаю грубовато, протолкнув в себя глоток.

— Мне нужна работа, а в твоих силах и интересах, пошептать за меня мужу на ушко. Если не в постели, то за завтраком получится, — охранник, не повышая тона, обладает умением сжимать нервы, будто многотонный пресс.

Зачем ему это? Зачем отъявленному головорезу пробираться ко мне в дом?

Стрельнувшая мысль уходит в отложку. Я подумаю позже. Сейчас не в тонусе.

— Ты ошибся. Цербер хоть и кажется ручным, но моим командам не подчиняется. Проси у него сам, так будет больше шансов, — слова звучат как-то плоско. Ровно и без экспрессии. Не отпускает чувство, что вокруг меня плетётся какой-то кокон. Изо всех ресурсов тащу энергию, чтобы перебить тревогу и здраво соображать.

Весы по отношению к Даве качаются из негатива в противоположное. Умысел мне не ясен. Но если рассуждать: угроза и нацеленность направлены не на меня. Это немного радует, как и скупая растяжка на губах, напоминающая улыбку.

Я прекрасно знаю, какой запах у смертельной опасности. Давлат загадочный, угрюмый. Проворачивает делишки и…ничем не угрожает в лоб.

Имею ли право отказаться?

Можно и не гадать, а сразу соглашаться.

— Я не всегда работаю на тех, кто мне платит. До того, как уехать в Финляндию, твой муж был частым гостем в угодьях Мирона. У них во многом были схожие пристрастия. А теперь задумайся о своей безопасности, — не наугад бьёт. Явно знает, о чём говорит.

Именно это взводит курок и подаёт в десятку. Мишень моих сомнений поражена не столько проницательностью, сколько фактом, что увлечения Арса далеки от, скажем, невинного запугивания. Я что угодно предполагала, но о таком не было подозрений.

Он и Проскурин? Вся эта жесть во мне не вяжется во что-то осмысленное. Всё-таки первый шок имеет свойство рассредоточивать.

Неужели Лавицкий убивал и издевался забавы ради?

Не слишком верю, но и опровергнуть мне нечем.

— Подожди, — вскидываюсь, когда Дава намечается уйти и бросить посреди распутья, — Я...попытаюсь что-то решить, но не обещаю, — рублю с ходу маячки страха.

— Я могу отвезти тебя домой. С этого и начнём дружбу, скажу, что даме поплохело и я предложил свою помощь, — остановившись, оглядывается через плечо. Предлагает скрепить наш договор совместным путешествием.

Неведение никуда не делось. Как бы мягко он ни стелил, но идти придётся по гвоздям, с завязанными глазами.

Отряхнув со ступнёй налипший песок, заталкиваю их в туфли, ставшие невозможно узкими.

Деликатной поддержкой под локоток меня лишают привилегии свернуть либо же одуматься. Внутри бродит вязкое волнение сродни зажигательной смеси, начинает подкидывать адреналин. Тропа к воротам петляет. Не оглядываюсь, держа упрямый взгляд только вперёд.

Занимаюсь стопроцентной хернёй, выискивая в Давлате знакомое буйство вибраций. Привязки никакой. И он никакой. Холодный, обезличенный. На автомате движется. Я даже чёрт возьми, его дыхание не слышу, зато моё оттягивается за двоих. Шумными и сумбурными всплесками выдаёт неспокойное состояние.

Меня, как ту пружину натягивает до предела или сжимает, я в хаосе ничего не разберу. Подстраиваюсь под размашистую походку ведущего, вот и всё.

Душно на улице. Пекло прибивает к асфальту. Испарина струями омывает позвоночник. Организм отчаянно требует лишиться сознания. Желание погрузиться в салон и охладиться под кондиционером значительно превышает проблески самосохранения.

Увидев знакомую чёрную тачку с тонировкой на всех стёклах и космическим ценником, подкатываю к небу глаза. Неужели нельзя обойтись без секретности? Не рыть норы и не вводить в заблуждения, а напрямую требовать, что там им движет. По деревянной внешности, его в принципе мало что интересует. Как ни стараюсь понять его суть, останавливаюсь на том, что моя компания не слишком приятна. Как и мне его внедрение, но если мы хотим помогать друг другу. Терпеть придётся.

На скорую руку ничего не решается. Вот я и не решаю. Как он может мне быть полезен, когда я плаваю в предположениях, чего от него ждать в следующую секунду.

— Прошу, — открывая заднюю дверь, Дава элегантно подаёт руку, чтобы я могла усесться, но не элегантно бросает мою сумку внутрь.

Ударившись о спинку, чемоданчик падает, и застёжка от удара раскрывается. Всякие женские мелочи валятся на коврики.

Сажусь и подбираю, выковыривая улетевшую под кресло помаду. Ругаюсь не как леди. Вздёргиваю глаза на шуршание одежды за водительским креслом.

Отрезая от внешнего мира. Вдребезги меня колотит.

Глаза в глаза сталкиваемся через зеркало. Арктика с доисторическими льдами выглядит более населённой жизнью, чем его насыщенные холодом радужки. Любое лезвие окажется тупее взгляда, каким он меня надрезает. Чувственный контур губ изломан ненавистью, когда он произносит совсем не то, что я ждала, но то, что уже слышала.

— Соскучилась по мне, сука Каринка? – предельно безжалостно и с насмешкой. От грубости этого голоса меня беспричинно знобит. Как ледяной водой за шиворот. И камнем в грудь. И ножом по сердцу. — Ремень не пристёгивай. Мы едем с тобой в ад. И молись, моя Змея кому хочешь, но я тебя, блядь, на куски порву своими руками за всё, — ярости немерено.

Голодной. Лютой. Разрывной.

Визг шин. Стремительный рёв мотора. Развитая скорость без предварительного разгона, откидывает на спинку. Вжимает. Совсем не кажется, что сопровождается хрустом моих костей.

Пропасть неотвратимо меня затягивает. Я не стою на краю. Я в эту чёрную бездну падаю, заранее зная, что все тросы искромсало. Хвататься не за что. Страховки нет.

Я не такая, как все, Я — Пандора, Открой меня, И познай конец

В моём разрушении Ты видишь соблазн, Думая, что у тебя Есть власть надо мной

Никто не смог бы меня остановить Попробуй достать меня из коробки Открой и посмотри

Я — Пандора,

Эдда Хейз 2WEI ( Пандора)