= 17 =

За семь месяцев до…. Тимур Северов.

Одиночная камера — это не то место, где постигают истины, ведя подсчёт ошибок и совершенных преступлений. В серой занюханной келье со смрадом тошнотворных запахов, к которым со временем привыкаешь. Пропитываешься смогом. Дышишь своими же мыслями, перерабатывая агонию и размножая, как токсичных бактерий в пробирке. В итоге постепенно сходишь с ума.

Сколько протянет озлобленная сущность, запертая с голодными тварями низших сословий. Черти мои, все при мне. С одним нюансом их стало значительно больше. Копошатся родимые, таскают внутренности, постепенно пожирая. Ни минуты продыху, ни секунды покоя.

Карина…Карина…Каринка…

Милая моя. Красивая.

Успокаивала раньше. Сейчас покровом шкуры на электрические колебания расхожусь, дотрагиваясь до остывших и хладнокровных воспоминаний. Змея ужалила прямиком в сердце. И нет его.

Всекла топором. Разнесла. Через мясорубку пропустила и смертельными дозами безумия накачала. Предала же, когда с Лавицким снюхалась.

Сдавливаю рукой вертикальный шрам. Тянет. Ещё один портак наложен, поверх детских украшений от сигаретных окурков. Ровно грудину на две части делит.

Из крана вода капает. Монотонно. Дребезжа по нервам. На замызганной раковине расползается ржавая кривая. Чувствую себя примороженным рептилоидом, утекая в этом перманентном холоде в анабиоз. Комкаю фотографию синеглазой суки, точно так же как её хочу обнять, чтобы, блядь, у красивой кости затрещали от моей нежности.

Люблю до гроба. Ненавижу до смерти. И посылаю лучики кровавого света из своей могилы. Далеко не новость, что Каринка вдохнула в меня жизнь, заставила грудину выпрямиться и дышать. Согрела ебаный мотор, сейчас объятый ледяным пламенем. Чтоб раздавить и выпотрошить.

Змея моя, привет тебе из преисподней. Всё, чем живу, так это нашей встречей на дьявольской тропе. Надо ускорить… Надо…Она скучает. Я подыхаю день за днём.

Без неё и с ней.

В горе с тобой, сука. Без радости, но вместе навсегда.

Удары тяжёлого ботинка по двери и засов со скрежетом двигается в сторону.

— Встать, Северов, лицом к стене, руки за спину, — чеканит вертухай, клацая ключами в замке.

Я бы мог взбрыкнуть и размяться. Разогнать по стылым венам застоявшуюся кровь, начистив морды охранникам. Переселиться в изолятор на день-два, но у меня посетитель. Дышим размеренно и расслабляем мышцы.

— Спокойно, ребята, я сегодня паинька, — плююсь раздражённым сарказмом, поступая как было велено.

Встаю со шконки, под присмотром в окошко для выдачи жратвы. Лбом тараню шершавый бетон, сложив руки за спину, с удобством для застёгивания браслетов.

— Не умничай тут, — картавый Лисовец, старый знакомый моих точных кулаков и шейных рукопожатий, щёлкает наручники.

Второй, стоя́щий в коридоре, из новеньких читает на табличке камеры биографию. Лживая история, как я провёл последние годы и стал серийником. Особо опасным. Буйным, без права на апелляцию.

— А за что вы их…всех этих женщин, — впечатлившись подвигами моего родича и ко мне уважительно, почти с благоговением на «вы» метёт пургу.

— Пиздели много, а когда бабы пиздят голова болеть начинает. Голоса слышу. Так и твердят: Закрой ей рот, чтоб не визжала, — я же фанат чёрного юмора, другого не держим, а свежачок мне верит, качая головой, будто антихрист перед ним нарисовался.

И не ошибся же.

— А зачем вы их душили красным бантом, — разве у такого есть разумная логика, но человек спрашивает, надо ответить про анатомию убийств, отца своего поймут только его кровные потроха.

Нет, я не догоняю, какие кишки у Германа в башке прогнили, чтобы столько дам отправить на обетованные. Знаю только, откуда ноги его помешательства растут. Из того самого места, куда он и я трахали Аду.

— Любая тёлка, даже дохлая, мечтает оставаться топчик, — грязно глумлюсь над убиенными, но по ту сторону ничего и никого нет. Пустошь и тьма. Галлюцинации.

Случалась со мной клиническая смерть и врут, про перезагрузки и свет. Тебя выкидывает дерьмовую реальность, таким же дерьмовым ослабленным мешком с костями и перебитыми внутренностями, а ты бы хотел остаться там и не возвращаться, но, блять, божественный или дьявольский пинок беспощаден. Ни там, ни здесь, мне не рады. Продолжать жить после кончины — вонючий отстой.

Шик!

Самостоятельно карабкаюсь.

И выживаю…всегда.

— Костян, ну чо ты доебался. Читал личное дело – читал. Признан вменяемым. Он у нас, пока не загнётся чалится. Корми этих нелюдей, ещё и отрицает вину, а там улик жопой жуй и изо рта полезет. Я бы табельные стволы матерям этих девчонок дал, и хай каждая обойму выпустит, а не…

— Ебальник завали, тюремная утварь, — срываюсь на беспорядочную демагогию Лисовца. Осечка ярит, как медведя вилы.

Нашёлся мне судья и проповедник в одном лице. Перекидываю свою нехилую массу в направлении конвоя, замедляя шаг. Ссыкуны напрямую не валят, побаиваясь, что рассвирепею и раскидаю, как слепых щенков. Получаю тычок шокера под рёбра. Иду же, нахуй, по коридору, никого не трогая. Озаряюсь страшной ухмылкой, загрустившего смайла. Я это припомню. Сведёмся же в поединке, а чем не развлечение, устроить кулачные бои. Охрана щемится, я напряжение снимаю, чтобы поспать хоть пару часов без седативов. Разряд на минималках по сплетению проходится. Отдачей ломит зубы, но скалюсь, выпуская изо рта пар.

Больно. Да и хуй с ним. Если чувствительность есть, значит, ты ещё не окочурился.

В переходах между секциями холодильник.

На улице зима, скашиваю зрение на огромные окна с решётками и заснеженный двор. После спёртого воздуха в душниловке, практически приходом накрывает от такого количества чистого кислорода. Вонь не так чувствуется, и башка начинает отъезжать. Банально, но свобода пьянит недосягаемостью.

Может все дело во фрустрации. Больше открытого пространства. Больше возможностей. Бежать и рвать шкуру о колючую проволоку под напряжением. Обуглить кости, так я, кажется, уже до пепла прогорел. Серо. Пусто. И только трансовая злость пылает.

Как она могла?

Каринка моя. Змея. Сука бесстыжая замуж вышла. Продалась стерва, за золотой бархат импотенту. Прокрутила со мной любовный театр, потом опрокинула и загребаю жар агонии в одно рыло. Доверчивый я параноик. Вижу грабли и всё равно наступаю. Много у меня к ней вопросов. Когда увидимся задам. Свеженький прайс на её услуги выставлю. Сына найду и верну.

Мечтаю, ебать, расквитаться, но это не ново. Никаких хэппи эндов, продолжение следует. Гадко, что вкус её губ недостижим наркотиком преследует. Оплела змея своими кружевами, никак не выпутаюсь, приставляя и вспоминая почти явью, как пахнет её тело. Как ебал, пересекая грань. Как кусками рвало от взглядов её безбрежно синих. Как рушило диапазон акустикой стонов и криков милой моей стервы. Ласково душила в объятиях надеждой, в которую я никогда не верил.

– Наручники сними, — требую с Лисовца, уперевшись взглядом вдаль к нарисовавшейся комнате для свиданок.

Дамир же ему и начальнику тюрьмы отвалил бабок, раз ведут окольным маршрутом. К тому же кроме адвоката ко мне пропуска не даются. Строго режимное заведение вшивый люкс для конченых отморозков.

Двигаю плечом, пока он завис, взвешивая угрозы и риски. Напрягает ебальник и чешет тощую задницу.

— Смелей давай, пока власть не поменялась и я не взял всё в свои руки, — гоняю шейные позвонки влево-вправо, нервничая от вялотекущей задержки.

Серьёзно, как суеверная баба мнётся. Деньги взял, а трахаться отказывается.

— Не больше десяти минут, — недоработка логопеда, снимает тарахтящую связку ключей с пояса.

Я подставляюсь, чтобы Вавилова не особо морочить суетой. На нём последнее время, как на кремниевом плоту всё держится и все плывут. А я на деле родился мстительным уродом. И любить умею так, что этот мир скорее загнётся от бессилия что-то исправить, чем спасётся.

Прохожу в тухло освещённую комнатушку с решётчатым квадратным окном под самым потолком. Дамир, скрестив кисти на груди, подпирает стол, игнорируя стулья в стиле шалтай-болтай.

— А где защитник моих прав? — обвожу глазами помещение, давая атмосферу, как именитый сыр с плесенью дорблю. Тошнит от этого, и мерзкий запах въедается, чтобы застрять надолго.

От моего приёмного родака всегда пахло чем-то похожим. Флешбек не из приятных, когда в юные годы пиздили и в хвост и гриву, превращая ранимые души в собачьи потроха.

— Адвокат ничего нового не скажет. Двенадцать эпизодов полновесом тебя топят. Следствие подняло все нераскрытые, похожие убийства и шьют к делу. Один важный меценат задействовал до хрена ресурсов, чтобы сгноить тебя пожизненно, — внешне по Вавилову не скажешь, что он с десяток сужилий распорол, пытаясь меня вытащить.

Если не выходит, соответственно, против жопы рвёт кто-то выше и сильнее. Лавицкий, вряд ли, по нынешним меркам он на мели.

— Кто?

— Мирон Проскурин.

Имя вообще ни о чем не говорит.

— Зачем?

— До того, как откинуться, твой папаша с ним тесно переплетались в бизнесе. Сомневаюсь, что мстит, скорее поступила просьба вмешаться. Глянь в папку, только Тим, постарайся сдерживаться. Официальных возможностей тебя вытащить у нас нет, есть альтернативные, но на воплощение нужна тщательная подготовка и время. Если тебя по взыгравшей шизе грохнут, помочь будет нечем, — придерживая кожаную облогу, трактует наставления как сосунку.

Усмехаюсь резво. Не перспективно, однако занимательно излагает.

— Что там? — хмуро пялясь на толстую папку, подозреваю, что стимул выйти на свободу мне не понравится, а в точности разъебет остатки здравости и мысли замешает в крутую кашу.

Дамир устраняется от пояснений и, сука, я его знаю как облупленного с шестнадцати лет, когда мы ещё заморышами по улицам шатались. Молчит, выровняв фейс в непроницаемый кирпич, тогда нужно готовиться, что ломанет под дых. Двигает собрание сочинений в картинках, нарытые по нашим каналам. Пачку сигарет толкает по столу, зная, что мне понадобится.

Апперкот бетонной сваи на левую половину грудины приходится. Зажигаю сигарету. Затягиваюсь. Не дым ест глаза, а соль веки разлагает. Ебучая копоть изнутри поднимается, как будто подошвой по трухе с костями всадили. Пыль столбом и зарево огня.

С первого снимка меня ментально на колени роняет и начинает шмонать сердечными пинками. На фото Каринка в свободном платье. Просторная ткань не мешает рассмотреть живот. Выпуклый и слишком большой в сравнении с её изящной, без грамма лишнего веса фигурой. Прожигает взглядом. Вспышкой искрит, пуская по моим проводам несовместимый с существованием разряд. Вот именно, что существую ни здесь. Ни этой ебучей комнате, а там, где она дарит объективу счастливую улыбку, придерживая то маленькое внутри неё, что появится на свет.

Прикидываю сроки и сходится, тогда ей через месяц рожать. Прощаю ей предательство и смерть. Рядом хочу оказаться, потому что не отпускало. Она мне снится беременная. Как наяву чувствую ладонями шевеления чада, потом Каринкин голос слышу…

Север, у нас дочка будет…Виталия…Вита…

Она твоя, Север. Я твоя навечно…душей и телом…

Разгоняет мрак, чтобы потом разбудить адской болью в сердце. Вернуть в затянутый кошмар и раствориться. Запаха лишить. Тепло забрать. Без змеи же, как червь на сатанинских вилах корчусь. Башкой в котёл серного варева, потом о стену череп разношу.

Моя?

— Ребёнок не твой, — Вавилов режет по живому. Кровь бешеная ударяет в голову, — Там ниже документы, подтверждающие искусственное оплодотворение. Мать Карина Лавицкая. Отец…

— Договаривай, блядь, — металлическим хрустом требую. Связки корёжит сухой и сжигающей субстанцией. Болевой паралич ослепляет и поражает слух.

— Отец не ты, Тимур. И это всё, что нужно знать. Я призываю запустить мозги и не просирать шанс из-за шлюхи. Твоя Карина дорого обошлась. Эта хитрая шлюха тебя поимела, поэтому забудь. Можно к херам убиться, но ничего не изменится. Сколько можно ебаться лобом в одну и ту же стену? М-м-м? Не умеешь выбирать баб, тогда трахай тех, кто честно признается, что раздвигает ноги за деньги и не будет проблем.

Много мне не надо. Зверею моментально. Швыряю стул. Дамир отклоняется, и ебучий табурет пролетает, не задев его. С грохотом о стену крошится. Морщусь, осознав, что выпад непростительный.

Извиняться и каяться не в состоянии, когда нутро ревёт и кровью харкает.

— Пошёл нахуй и не приходи больше, — лязгаю свирепо.

Свирепая буря покрывает мглою. Токсины зашкаливают. Черным -чёрно вокруг. Толкаю в грудак, заскочившего на шум Лисовца. Он так и корячится в проёме. Ни хера не видя и не слыша, перешагиваю через него. Пачку сигарет бессознательно комкаю, надрывая жилы, чтобы молча перетерпеть. Не рычать и камень не грызть.

Карина, мать твою!

Змея!

До камеры, как ужраный укурок в пелене кровавой дохожу. В спину кричат и угрожают, а я на самом деле жду, когда отщёлкнет курок и полоснёт автоматная очередь. Положит, блядь, конец существованию.

Ебучую дверь в душевную дрочильню открываю. На моей кровати сидит неопознанное тело в штатском. Ладно бы в тюремной робе, так сошёл за заблудившегося среди душегубок и душегубов.

— Номера в отеле перепутал. Нахуй исчез с горизонта! — гаркаю, разнося скрежет в образованной тишине.

Этот встаёт, распахнув куртку, светит ствол с глушителем, закреплённый на поясе. Вероятно, для серьёзного разговора прислали. Ошибётся, как пить дать, что трухну и скину ему карты на стол. Не смерть меня подстерегает, я её призываю на бой. До этого костлявая матушка проигрывала и непослушный я гуляю по земле.

— Моему хозяину страшно нетерпится получить ВЗАИМНОСТЬ от одной девушки, а она поставила условие. Я пришёл тебя убить, но не особо хочу купаться в кровавой бане, так что предлагаю самостоятельно залезть в петлю. Что скажешь? — самоуверенный говнюк, лавирует скучающим тоном, но отмечаю, без удовольствия к расправе относится.

Ему, как и мне похуй на заказ.

— Кто прислал тебя, потерянный? — в видимом затишье подхожу к раковине, чтобы горящую харю сполоснуть. Охладить потрёпанные вены и потом уже сцепиться с наёмником.

— Меня Давлат зовут. Хозяина Мирон Проскурин. Карину Мятеж я своими глазами не видел, но, по словам босса, очень красивая женщина. За таких кучу бабла отвалить не жалко. Да и трупами можно не церемониться, — двигает с отстойным равнодушием в спину.

Соображаю быстро. Реагирую стремительно, отдавая своим голодным братьям бесам бразды контроля. Побеждать не планирую, выживать тоже. И лишь один инстинкт рулит – убивать.