Глава 1

«Трезвость — норма жизни. Остальное — буржуазные происки».

Из стенгазеты «За высокую сознательность!», подпись — «Актив группы»

Всегда считал комсомольские собрания неизбежным злом, но сегодняшнее было реальным перебором. Политинформацию я выслушал, можно сказать, не приходя в сознание — усталость после длинного учебного дня и голод напрочь отключили желание приобщаться к изменениям текущей политической обстановки. В конце концов, она не изменится, приобщусь ли я или нет.

Поэтому я сидел, размышляя, скоро ли закончится сборище и можно будет пойти пообедать. Часть выступлений пропустил, включился, когда до моего сознания достучалось окончание речи уже по последнему пункту собрания, включающего в себя обязательства.

— Таким образом, наша группа обязуется полностью отказаться от спиртных напитков на этот учебный год.

— Чего вдруг? — возмутился Толик. — Дело такое, добровольное. Вам надо — вы и обязуйтесь, а за всю группу нечего говорить.

Куратор, Эльвира Георгиевна Семенюшкина, недовольно поправила очки на тонком длинном носу и поджала губы, но ничего не сказала, понадеялась, что мы примем правильное решение. Ее полностью устраивало наше обязательство — оно как раз соответствовало нынешней политике партии. Трезвый образ жизни — наше всё.

— Для этого и нужно голосование, — радостно сказала комсорг Лилька Малышенко. — Чтобы мы поняли, нужно ли это всей группе или мне лично. Кто за?

Поднялся лес рук — ну насколько можно говорить о лесе в нашей не слишком большой группе.

— Против?

Поднялись жалкие три руки: моя, Толикова и Андрюхина. Да, не повезло нашей группе с мужским составом. Осталось нас всего пятеро, причем двое благополучно отсутствовали. По уважительной причине: Тимоха рисовал стенгазету под руководством Сашки. Сашка и меня бы привлек, но, к его огорчению, оформительских талантов мне при рождении недодали и даже почерк был отвратительно корявый, разобрать его мог только я сам.

— Воздержались?

Я огляделся, воздержавшихся не было.

— Большинством голосов принято, — возвестила Лилька. — Наташ, записала?

— Да, — кивнула Ерохина, которая у нас бессменно вела протоколы собраний.

— Это диктат! — возмутился Андрюха. — Сами можете хоть до конца жизни отказываться, а на кой черт вы за нас решаете? И у нас двоих нет. Они точно будут против.

— Пряхин, прекрати ругаться, — возмутилась Семенюшкина. — Ваша группа выдвинула очень хорошую инициативу, соответствующую линии партии. Жаль, что только на год. Но к следующему году вы поймете, скольких проблем вы избежали, отказавшись от этой пагубной привычки.

Андрей рядом со мной чуть ли не подпрыгивал от возмущения, готовясь сделать еще одно заявление, как только куратор замолчит. На мой взгляд, занятие это было абсолютно бессмысленное и бесперспективное. Из протокола комсомольского собрания этот пункт не уберут, но и выполнять его никто из нас троих не будет. Возможно, наплюет и кто-нибудь из девчонок. Но это вряд ли, группа у нас как на подбор получилась идейная. Сделаем жизнь лучше и начнем с себя и окружающих. Даже если окружающие будут против, все равно начнем с них. Вон какие радостные комсомольские лица.

Собрание было скучное, стандартное и от остальных, на которых мне доводилось присутствовать, отличалось только одним спорным пунктом. Спорным в прямом смысле этого слова, потому как что Толик, что Андрюха уже активно ругались с комсоргом и старостой, тоже отличавшейся излишней правильностью.

— Решение принято большинством голосов.

— Но мы против!

— Меньшинство должно подчиняться большинству!

— Требую внести в протокол нашу позицию. А то знаем мы вас, напишете единогласно.

— Мы никогда протоколы не подделываем! — взвилась комсорг.

Я глянул на часы и понял — еще немного, и столовая закроется, поэтому тихо-тихо стал передвигаться к выходу. Поскольку все увлеченно ругались, моего отступления никто не заметил, и я благополучно выскочил в коридор, а затем рванул в столовую.

Нет, поесть было можно много где, в том же кафетерии в переходе, там даже вкуснее, но в столовой принимали талоны на питание, а в кафетерии — нет, поскольку последний — от частника. А талонов у меня скопилось многовато — удалось получить второй комплект, и будет жалко, если они пропадут.

В столовой уже выбора практически не осталось, но двойную гречку с гуляшом, капустный салат, стакан сметаны и шаньгу я выставил на поднос. Добавил чай. Ни яиц под майонезом, ни сочников, ни какого-нибудь завалящего супчика — ничего приличного не осталось. В меню значились пельмени, но на раздаче их тоже не было. Оставался неаппетитный слипшийся рис и переваренные рожки. Расплатился талонами, на сдачу взял хлеб и устроился за столиком у окна.

Вскоре ко мне подсел Толик, тоже удравший с окончания собрания.

— Что делать будем, Романыч?

— Ничего, — ответил я. — Я на сухой закон не подписывался. И вообще, кто мы такие, чтобы лишать советское производство планового дохода? Это граничит с диверсией.

— Скажешь тоже, — хохотнул он. — То есть на голосование наплюем?

— Большинство обязано учитывать интересы меньшинства, иначе выходит диктат. Мы не за диктатуру, а за равноправие мнений. Равноправия на собрании не наблюдалось. А вот гендерный перекос — напротив.

Девки у нас в группе красивые как на подбор, но при этом дурные, на идеологии помешанные, хлебом не корми — дай какое-нибудь решение партийного съезда поддержать и в жизнь воплотить. Из них разве что Сидякова адекватная (и самая красивая, кстати), но и та — староста. А не будь она старостой… Впрочем всё равно ничего бы не было не с моим счастьем. Так что…

— Демагог, — хмыкнул Толик.

— Чего это вдруг? — удивился я. — Всё в соответствии со стратегией партии.

— Опыт не пропьешь, — одобрил он.

— А то.

Возбуждение Толика по столь незначительному для него поводу было совершенно непонятным. Сам он никогда не злоупотреблял крепким спиртным, разве что пиво уважал. Или пиво теперь тоже под вопросом?

Вставал я с легким чувством голода — еды явно оказалось мало. Вроде и живот забил, а такое чувство, как будто оно сразу там переварилось, как только попало. Или ухнуло в черную дыру — последнее было даже больше похоже на то, что я ощущал. Но то, что осталось в меню, аппетита уже не вызывало. Гречка еще была, но теперь к ней мог взять разве что рыбную котлету, которые я с детства терпеть не могу. Или, вон, вареный минтай, нагло разваливавшийся даже при одном взгляде на него.

Нет уж, рыба хороша только соленая и к пиву, а разваренное крошево ничего, кроме тошноты, не вызывает.

— Уходишь? — разочарованно спросил Толик, который оставался без понимающего его возмущение слушателя.

— Полставки лаборанта надо отрабатывать, — напомнил я ему. — Пробирки сами себя, увы, не моют.

Больше ничего приличного для подработки найти не удалось. Нет, на разгрузке вагонов можно было заработать и больше, но туда нужно было далеко тащиться, иной раз безрезультатно, а работа в НИИ имела свои преимущества, заключающиеся в нужных знакомствах и возможности изучить дело изнутри. Ну и навыки нарабатывались не только по мытью пробирок. А еще, хотя и нужно было приходить ежедневно, справлялся я со всем обычно за час-два, а дальше — делай что хочешь. Честно говоря, лаборант в вотчине Розалии Степановны Тарасенковой был не особо нужен, но для неё каждая выбитая ставка повышала значимость в собственных глазах, даже если этой ставки была лишь половина.

Так-то я собирался делать диплом вместе с Тимохой, одногруппником, другом и соседом по комнате одновременно, в вычислительной группе. И даже потихоньку втягивался в научную деятельность, выполняя небольшие и не особо важные задания. Но сегодня собрание затянулось, и пока я выполню лаборантские обязанности, все разбегутся, так что мне останется разве что засесть за одним из мониторов от БЭСМ и погонять Xonix пару часов. Или как получится — выставить могли в любой момент. В лаборатории, куда я устроился на подработку, компьютер был, даже персональный, у завлаба, которая строго-настрого запрещала кому бы то ни было к нему подходить даже для набивки текста, а игрушка на нем ей бы вообще показалась святотатством.

В сторону компа поглядывали многие, потому что машинка предполагалась отнюдь не только в качестве печатной. ДВК-2М — предмет зависти даже наших вычислителей, которым личные компьютеры только снились, а у нашей завлабши он не просто был, но и вместе с принтером. ГДРовский Robotron печатал на отдельных листочках, а не на рулончиках, как было на принтере в вычислительной группе. И всё это богатство было в единоличном пользовании завлабши. Розалия Степановна больше занималась показухой, чем работала, но у нее были связи куда выше, чем мог похвастаться любой в нашем институте, компьютеры выбивала она лично, поэтому всем казалось справедливым, что один стоит у нее, а второй… Второй стоял у директора. И наверняка покрывался пылью.

Сегодня мне дел оставили неожиданно много, так что я провозился не два и не четыре, а все шесть часов, так что к моменту, когда последняя среда была приготовлена, в лаборатории оставались только я и аспирант Костя Парфехин, который что-то там высчитывал на листочке бумаги, временами используя калькулятор в дополнение к собственным мозгам.

— Всё, Кость, я тоже пошел, — сообщил я.

— Ага, — кивнул он, не отвлекаясь от расчетов. — Счастливо.

Стоило взяться за ручку двери, как она дернулась, и я чуть не столкнулся с Оленькой Ларишевой, работавшей в соседней лабе.

Было ей лет двадцать пять, но была она настолько маленькая, кругленькая и кудрявая, что иначе как Оленькой ее никто не называл.

— Ой, Ромчик, как здорово, что ты не ушел, — пропела она и заглянула за мое плечо, для чего ей пришлось приподняться на цыпочках. — Костик, и ты здесь. Мальчики, мне нужна ваша помощь.

— Прошлый раз, когда я тебе помог, заполучил фингал под глаз, — напомнил Костя. — Так что я пас.

— Это было случайное совпадение, — уверила Оленька.

— Еще одного случайного совпадения я не переживу. У твоего мужа очень тяжелая рука. А глаза мне дороги. Они мне нужны для работы.

— Костя, но я ему уже объяснила, что он ошибся.

— Ага, а после твоего объяснения он заявился ко мне и сказал, что переломает обе ноги, если увидит рядом. Нет, я пас.

Про патологическую ревность Оленькиного мужа знали все ближайшие лаборатории. Если ему удавалось прорваться в институт и он обнаруживал рядом со своей женой лицо мужского пола, то устраивал некрасивую сцену ревности, часто с мордобоем. Последнее — если кандидат был особо подозрительным и при этом субтильным.

— Мне всего лишь нужно открыть сейф. Ключ застрял — и ни туда ни сюда.

— Могу флакончик с маслом дать. Покапаешь — провернется.

— Костик, но я же извинилась.

Она явно хотела заполучить в открыватели сейфа именно Костю, как самого надежного, и я ушел бы, если бы она не перекрывала проход. Отодвигать девушку в сторону казалось несколько нетактичным. К тому же существовала ненулевая вероятность, что она переключится на меня. Она и переключилась, сразу как Костя ничего не ответил на фразу про «извинилась».

— Ромчик, открой мне сейфик, а? Ну пожалуйста.

Она сделала уже совсем жалобную физиономию. Но у меня к такому иммунитет.

— Оленька, мне тоже скандал с твоим мужем не нужен.

— Ромчик, я тебе пирожки отдам. Кастрюльку только завтра вернешь.

— Ромка, не ведись, — беззлобно бросил Костя. — Там наверняка один пирожок на огромную кастрюльку.

— Обижаешь, два, — честно призналась Оленька. — Но там и дел всего ничего. Открыть, подождать, пока я препарат вытащу, и закрыть. Целых два пирожка.

Желудок заинтересованно забурчал при слове «пирожки».

— С чем хоть? — сдался я.

— Это уж как повезет. Были с капустой, были с мясом. Внизу лежали с капустой, но их же переворошили все.

— Пирожки вперед.

— Ромка, не доведет тебя голод до добра, — весело сказал Костя. — Но плату вперед — это правильно.

— Жадные вы и меркантильные, — проворчала Оленька.

— Это залог целостности и здоровья, когда дело касается тебя. Мне нужны целыми как ноги, так и руки.

Мне они тоже были нужны, но я понадеялся, что за то время, что съем пирожки и провожусь с сейфом, муж Оленьки не появится. Хотя мог бы подумать, что, если отзывчивый Костя наотрез отказывается — это не просто так. Пирожки застили глаза, не иначе.

Они оказались утренними, и один — даже с мясом, вкуснющий. Хотя капустный тоже был вкусным. Слопал я их с огромным удовольствием, хотя Оленька ныла, что я должен сначала сейф открыть, а уж потом объедаться.

Сейф был в так называемом кабинете завлаба, закутке, отгороженном от основного помещения довольно тонкой фанерной перегородкой, но с запирающейся дверью.

Ключ действительно торчал в двери сейфа и не шел ни туда ни сюда по вполне понятным причинам: торчал он под едва заметным углом. Пришлось выправить положение, после чего он провернулся и без смазки.

Оленька распахнула дверцу и извлекла оттуда обычную литровую банку, закрытую полиэтиленовой крышкой. А в банке лежали горошины, подозрительно похожие на черный перец.

— Это что? — спросил я.

— Понятия не имею. По договору с частником проходит у нас как испытание неизвестного вещества на мышах. Вливаем раствор в рот, — охотно начала она рассказывать. — И уже могу сказать, что вещество совершенно безвредное — никаких изменений не наблюдается. Прекрасно растворяется, вообще без проблем. Нет изменений ни в поведении, ни в физиологии.

— Можно глянуть?

— Глянь, — неохотно согласилась Оленька. — Только с собой не забирай. Они подотчетные.

— По счету, что ли?

Я достал горошинку, покрутил в пальцах.

— Не по счету, но тебе она зачем? А мне на еще один день проверки. Ничего в них особенного нет. Уж не знаю, что там хотят найти…

Я покрутил горошину в пальцах еще немного. Поначалу она мне казалась шершавой, потом в пальцах уже скользила, становясь всё глаже и глаже. Если бы не это, я бы ее в жизни от перца не отличил. Но Оленька оказалась права: ничего интересного в этой фиговинке не было. Я уже хотел было бросить обратно в банку, но не успел.

Внезапно Оленька напряглась и неожиданно мощным для ее комплекции движением задвинула меня за стол шефа, а потом еще и на макушку нажала, намекая, что нужно под стол залезть. Всё это сопровождалось столь явной пантомимой ужаса, что я сопротивляться не стал, юркнул куда запихивали — и вовремя, потому что дверь распахнулась с громким хлопком, а Оленька заворковала:

— Олежек, как здорово, что ты подошел. Если бы ты знал, как я замучилась с этим сейфом. Он у меня ни в какую не хотел открываться, а Костя отказался помогать, потому что тебя боится.

— Еще бы он не боялся.

Самодовольство из этого типа так и сочилось, отравляя атмосферу настолько, что захотелось вылезти из-под стола и восстановить уважение к нашему аспиранту. Но тогда может влететь уже Оленьке.

— Ты же поможешь сейф закрыть и в виварий проводишь? Уже темно, а я так боюсь ходить по темноте, ты же знаешь. Ой, постой, мне еще развести надо, но мы сначала сейф закроем, хорошо? Вода уже у меня на столе.

Она трещала, ни на минуту не закрывая рот, а я чувствовал себя полным идиотом. Если Олежек внезапно решит заглянуть под стол завлаба, он будет несколько обескуражен и преисполнится самых черных подозрений.

Олежек этого делать не стал, сейф запер, и они ушли под монотонный бубнеж Оленьки. Надеюсь, что она это делает не постоянно, иначе я могу понять неадекватность ее мужа — это кто угодно свихнется, если тебе в уши жужжат круглосуточно без перерывов. Когда голоса совсем пропали, я вылез из-за стола, тихо подошел к двери и подергал за ручку, но сразу выяснилось, что гадская Оленька меня закрыла в кабинете завлаба. Замок был простенький, я попытался открыть его с помощью моих ключей, но ни один не подошел.

Возможно, в одном из ящиков письменного стола лежали запасные ключи, но там тоже всё было заперто на ключ. Теперь я прекрасно понимал, почему Костя так противился оказать помощь Оленьке — у ее мужа был самый настоящий нюх на появления рядом с женой лиц мужского пола.

Дверь была хлипкой, как и стена, но от желания выдавить это всё на фиг пришлось отказаться — вернуть всё как было не получится, и я заработаю в недруги целого завлаба. Значит, нужно всё проделать очень аккуратно.

Я раздумывал над вопросом, смогу ли я так приподнять дверь, чтобы она выскочила из шарниров, выйти и поставить ее обратно. Пришел к выводу, что не выйдет.

Провозился я часа два, пытаясь открыть дверь. Я уже смирился, что поиграть сегодня не выйдет и придется спать в этом закутке, совсем для сна не приспособленном.

Спас меня Костя. Он собрался уходить, обнаружил мою куртку на вешалке и сообразил, что меня так долго нет не потому, что сбываются самые страшные кошмары Оленькиного мужа. Постучал в дверь, дождался моего страдающего ответа, договорился с вахтером, взял ключи, не отмечаясь у него в журнале, и вызволил меня из плена, поскольку Оленька к этому времени уже благополучно упилила домой под ручку с мужем. Не помог бы Костя, сидеть бы мне до утра.

— Спасибо, Костя. Я твой должник. Никогда бы не подумал, что мне так срочно понадобится умение вскрывать замки.

— Не связывайся с Ларишевой, — заявил мне Костя. — И замки открывать не придется. Тебе еще повезло. У ее мужа рука тяжелая.

Он потрогал глаз, по которому уже не было видно, что его повреждали, но воспоминания еще были живы. Я согласился, что повезло, и рванул в общагу. И только по дороге вспомнил, что так и не вернул «горошек» в банку. Где он сейчас, я понятия не имел, но ничуть не переживал по этому поводу. У Оленьки такого «горошка» полная банка, исчезновение одного, который завтра уборщица сметет и выбросит, не повлияет ни на что. Я был в этом уверен и, как оказалось, совершенно напрасно.