Глава 2

'Бегство от врагов социалистической родины не поощряется,

но в исключительных случаях, при численном превосходстве

противника, допускается как тактический манёвр.

(Из методички «Действия комсомольца в экстремальной ситуации»)

Всю ночь меня лихорадило. Температура поднималась, а потом падала чуть ли не с периодичностью в пять минут. Кости ломило, зубы так и норовили выпрыгнуть изо рта без помощи Оленькиного мужа. Короче, мне было очень и очень плохо, и я уже решил первым делом поутру потащиться в больничку.

Но часа в четыре все внезапно закончилось, и я уснул так, что поутру меня еле растолкали. И то, как растолкали? Я приподнял голову, глянул на Тимоху, расплывающегося передо мной в радужных пятнах, и сказал:

— Болею я, отвянь.

Получилось достаточно хрипло, чтобы тот поверил и забеспокоился.

— Врача вызвать?

— Да вроде получше, — признал я, прислушиваясь к себе. — Что-то скоротечное было. Температуры точно нет. Сейчас разве что круги перед глазами гуляют.

Круги то появлялись, то исчезали. Точнее, не круги даже, а пятна, совершенно не оптимистичные пятна разных цветов и размеров, появляющиеся на фоне зеленой дымки, окружающей тело соседа. Причем появлялись что пятна, что дымка, только когда зрение было расфокусированным, стоило сосредоточиться на Тимохе, как он сразу обрел четкость без каких-нибудь намеков на камуфляжную расцветку.

— Ну у тебя и видок, — нахмурился он. — Вон какими фингалами обзавелся под оба глаза — хоть без фонарика в темноте ходи. Вчера вроде не было. Или все же побили?

Про свои злоключения я вчера коротко обсказал, даже про то, как сидел под письменным столом завлаба, а потом — как раздумывал на нем устроиться на ночь. Никакой драки в моем рассказе не было.

— Лихорадило ночью. Счас все норм.

Голос прозвучал неожиданно чисто. Сон пропал, да и чувствовал я себя почти хорошо, причем с каждой минутой все лучше и лучше. Ничего не напоминало о ночной лихорадке. Разве что есть захотелось жутко. Я бы даже сказал не есть, а ЖРАТЬ!

— Или свет так падает… — задумался Тимоха.

— Харе орать, — буркнул Сашка Янковец, наш третий сосед по комнате. — Поспать дайте, мне ко второй паре сегодня.

Я удивился, потому что пары у нас одни, но видно куда-то потопает Сашка по комсомольским нуждам, вот и собрался прогулять. Тимоха сразу прикрутил громкость и прошептал:

— Всё, отстал. Спи дальше.

— Да я уже проснулся.

Мы выбрались в блок умываться, и я добавил:

— До столовой сбегаю, пока не закрыли. Совершу волшебное превращение талонов в еду.

— У тебя еще остались? — удивился он.

— Двойной комплект у старосты выбил, — похвастался я.

— Кажись, не в первый раз?

Честно говоря, я беззастенчиво пользовался хорошим отношением Сидяковой, которая ко мне неровно дышала. Скажешь: «Женечка» — и она уже на все готова, даже отдать лишний комплект талонов на питание. И даже если она расставалась со своими, чувства вины я не испытывал: в универе ела она редко, а дома ее наверняка хорошо кормили и талоны за это не брали. Талоны, пропечатываемые строго на конкретный месяц, принимали по всему общепиту студгородка, кроме нескольких мест, которые принадлежали частникам. Те бумажки на еду не обменивали, принимали только деньги.

— Уметь надо.

Я опять прислушался к ощущениям. Слабости не было и следа, я довольно бодро прошел в блок к раковине и, пока освобождался туалет, почистил зубы и умылся. Тело окончательно пришло в тонус, а круги под глазами (действительно напоминавшие фингалы) рассасывались в реальном времени. Каждый раз, когда я бросал взгляд в зеркало, они становились всё менее и менее выраженными, пока не пропали совсем. Я даже засомневался, что они вообще были. Но Тимоха же их тоже видел?

Я решил, что где-то испачкался ночью, размазал, а утром все это ушло с умыванием, и успокоился. К тому же не было никаких признаков ночной лихорадки. Горло не болело, нос не протекал, глаза не краснели, пятен на мне тоже не наблюдалось. Если что и было, то оно уже благополучно прошло. Чувствовал я себя даже не сносно, а отлично. Как будто и не было этой ночной лихорадки. Как будто она просто приснилась. В последнее было бы очень легко поверить, если бы не появляющиеся на периферии зрения пятна.

— Ты как? — спросил Тимоха.

— Жрать идем? — вопросом на вопрос ответил я, показывая, что со мной всё нормально.

До столовой мы домчались, потому что на улице было противно и холодно. Снег пока не лежал, но лужи уже замерзли и противно хрустели под ногами. А еще ни Тимохе, ни мне не хотелось опаздывать. Вылететь у нас проще простого, я сам на первом курсе чуть это не провернул, оказался на грани отчисления. Еле-еле вылез и повторять это не планировал. Как говорится, грабли — лучший учитель, второй раз наступать на одни и те же желания нет.

В столовой опять вернулась странная пятнистость зрения. Это скорее было красиво, но меня не покидала мысль, что я свихнулся. Я благоразумно не стал об этом говорить Тимохе, решил, что на зрении отразилась ночная лихорадка. А вот если эта особенность не пройдет, тогда надо будет обеспокоиться. Или сходить к окулисту?

Размышлял я об этом уже в аудитории, выкладывая общую тетрадь для конспекта и стараясь не обращать внимания на постоянно всплывающие на соседях пятна, отчего казалось, что все вокруг — жертвы загадочной лихорадки, подсвечивающей места поражения даже через одежду.

— Предлагаю устроить им бойкот, — буркнул плюхнувшийся рядом Пряхин.

Кому — им, уточнять необходимости не было.

— Как ты это представляешь? Нас пятеро, их — двадцать. Они твоего бойкота не заметят.

— О чём речь? — Спросил Тимоха.

— Вчера на комсомольском собрании приняли сухой закон для группы, — пояснил я.

— Они сдурели? — возмутился друг.

— Так и я про что, — обрадовался Пряхин поддержке. — Нужно же что-то делать? Это произвол, когда принимают обязательство вопреки тому, что часть группы резко против.

— С чего бы? Мне все равно, будут они пить или не будут, — возразил я.

— То есть ты не считаешь себя частью группы?

— Я не считаю обязательным принимать на себя дебильные обязательства. Толяну я вчера это объяснил.

Правый локоть Пряхина был покрыт грязно-бурым пятном. Причем на втором локте пятна не было. В мозгу что-то щелкнуло, и я спросил:

— Слушай, Андрюх, а у тебя правый локоть не болит?

— Болит, зараза, — подтвердил он. — Вчера вписался в косяк неудачно. Сильно заметно?

— Да так… — ответил я, раздумывая, не может ли быть такое, что я вовсе не свихнулся, а начал видеть то, что называется аурой.

Честно говоря, раньше я считал, что чушь про ауры несут только шарлатаны, но сейчас… сейчас я начал допускать, что вижу что-то странное. Или всё же свихнулся, а мой мозг подсознательно накладывает картинку на поведение одногруппника, который наверняка руку бережет?

Вопрос — свихнулся или нет — окончательно решился, когда внезапно посреди аудитории возникла полупрозрачная старушка в синем халате с ведром и тряпкой и заворчала, перекрывая лектора:

— Ишь натоптали, ироды. Ноги кто вытирать будет? Нет у вас никакого уважения к чужому труду. А доска-то доска… Кто ее вытирать-то будет, а? Натоптали, нагадили. Свиньи, а не студенты.

На ее вопли никто не среагировал, лектор даже голос не повысил, всё так же монотонно начитывая курс, хотя призрачная старушка заехала ему тряпкой по брюкам. Тряпка прошла сквозь, но уборщицу это ничуть не отрезвило, она продолжила ворчать и ругаться даже тогда, когда я закрыл глаза. Галлюцинация получилась на редкость живучей.

— По стене ползет утюг. Не пугайся — это глюк, — пробормотал я себе под нос, открывая глаза и убеждаясь, что ничего не изменилось.

— Ром, ты чего? — шепнул Тимоха.

— Чего-то мне опять поплохело.

Не пугаться не получалось. Похоже, в голове что-то разладилось после ночной лихорадки. Была надежда, что просто нужно отдохнуть и отоспаться, но призрачная… Почти как бабка-уборщица, которая закончила ругаться и, деловито размахивая шваброй, прошла через дверь. В аудитории неожиданно стало тихо. Настолько тихо, насколько это вообще возможно, когда лектор громко говорит, а студенты вовсю записывают.

Просидел я с закрытыми глазами до конца лекции. Вроде даже получше стало: пятна перед глазами выцвели, а призрачных старушек больше не появлялось.

Предупредив Сидякову, пообещавшую прикрыть в случае чего, я пошел в гардероб. По дороге заметил знакомый синий халат и рванул с утроенной скоростью. Правда, это оказалась и не уборщица, и не призрачное лицо, а вполне себе реальный плотник, отправившийся что-то чинить, — ящик с инструментами в руках не просвечивал. Впрочем, как и сам плотник.

До комнаты я добрел, стараясь ни на ком не задерживать внимания. Сашка к этому времени ушел, и вообще в общаге было непривычно тихо, поэтому уснуть оказалось легко. Стоило полежать немного с закрытыми глазами, как я отключился.

Проснулся ближе к вечеру. Разноцветная дымка на людях осталась, но теперь только тогда, когда я на них концентрировался. То есть уже можно было смотреть нормально, не пугаясь камуфляжной расцветки собеседника. На тренировку решил сегодня не идти, только в институт. Розалия Степановна не приветствовала пропусков, не подкрепленных справкой. Мы с ней нечасто пересекались, но если бы я не пришел — в лаборатории было кому доносить. И это я не про Костю, которого здесь держала только гарантированная защита — у Розалии Степановны защищались все, потому что, если кто-то посмел бы открыть рот на человека из ее лаборатории, его ждали бы неприятности. К чести завлабши, отстойных кандидатов она не брала. Если от нее кто-то защищался, это был крепкий середнячок, которого не стыдно было показать коллегам. Таланты к нашей завлабше не шли, как она ни пыталась кого-нибудь заманивать радужными перспективами. Как и не задерживались люди у нее после защиты, причем старались уходить так, чтобы не испортить с ней отношений, потому что дама была весьма и весьма злопамятной.

К моему удивлению, сегодня Розалия Степановна сидела за своим столом и медленно печатала, выискивая каждую букву на клавиатуре. Для нее было бы куда быстрее написать от руки и отдать машинистке, но понты… Они дороже денег.

— Роман, вы вовремя, — обрадовалась она возможности отвлечься. — Я намедни подумала, что для вас работа лаборантом — слишком мелкое занятие. Вы уже думали, где хотите делать диплом?

— В начале третьего курса об этом думать рано, — осторожно ответил я, понимая, куда дует этот весьма вонючий ветер.

— Самое время, — уверенно парировала она. — Не поверю, что вы уже не прикидывали, куда приложить свои мозги и руки.

— У меня программирование неплохо идет, поэтому думаю в сторону матбиологии. Договоренности уже есть, программу пишу.

Там доступ к БЭСМке по вечерам практически безлимитный. Можно и поработать, и поиграть. Проверено.

— Все величайшие открытия делаются на стыке направлений, — наставительно сказала Розалия Степановна. — Совместная работа двух лабораторий даст вам, Роман, прекрасный старт в научной деятельности.

— Боюсь, как бы ни получилось, что не преуспею ни там, ни там, Розалия Степановна, — попытался я отмазаться так, чтобы ее не обидеть.

Все же такие ненапряжные полставки на дороге не валяются. Эту-то я получил случайно, у компьютерщиков ставок лаборантских не было. Как и лабораторной посуды, которую следовало мыть.

— Глупости, Роман, вы справитесь, — бросила она столь уверенно, что я понял: откажусь — заполучу даму в кровные враги. А это чревато не только потерей половины ставки. Розалию Степановну опасались куда более маститые ученые, чем мне светило стать. — Решено. Я займусь вами лично. Кадры следует растить самим.

Пока она всего лишь оставила задание. Такое же ненапряжное, как и работа здесь. Но я-то понимал, что это всего лишь замануха, и в дальнейшем она меня припашет куда сильней. Не зря же не только Костя засиживался допоздна, и не только с расчетами — вовремя из этой лаборатории уходила только завлабша.

Вот она, та ложка дегтя, которую я подсознательно ждал. Любой вариант будет так себе. Разве что как-то убедить ее в моей старательности, но криворукости. Чтобы у нее осталось впечатление хорошего парня, который ничего не может сделать нормально, только посуду помыть. Последнее я уже показал, так что резкое изменение навыков наведет ее на нехорошие мысли о том, что делать диплом у нее я не хочу. А вот хочу, но руки из жопы — вполне понятная причина для того, чтобы она от меня отказалась сама.

Настроение мне разговор изрядно подгадил, особенно когда выяснилось, что теперь в институт придется забегать и перед занятиями, чтобы эксперимент получился как надо. Розалия Степановна уже даже запланировала мое выступление на научной студенческой конференции, хотя я пока ровным счетом ничего не сделал.

— Всё же было хорошо, — обратился я к Косте, когда она наконец ушла. — Что случилось-то?

— Ей один из давних оппонентов кровь подпортил, вот шлея под хвост и попала. Она сначала всех в лаборатории вздрючила, пар спустила, потом внезапно решила, что ты перспективен в плане научного развития.

— И почему она не решила, что бесперспективен?

— Ну вообще ты зря выкаблучиваешься. Она может очень хороший старт дать, а может, напротив, завалить. И не возьмут тебя ни в один из наших институтов, поедешь в тмутаракань.

— Я уже понял, что не отвертеться.

Вечно мыть пробирки я не собирался, конечно, — занятие бесперспективное, но и к дрозофилам я относился без любви, прямо скажем. Да, они не воняли, как мыши и крысы, но, на мой взгляд, были куда более мерзкими. К матбиологии я склонялся и из-за Тимохи, который, как и я, был уверен, что именно за ней — будущее, а не за скрещиванием мерзких мух. Если все можно будет просчитать, не будет необходимости в многочисленных экспериментах.

Ушел я в результате с работы намного позже, даже не подозревая, что одним этим фактом дополнительно разозлил группу парней, дожидающихся меня за институтом. Пошел-то я не по освещенным улицам, а, как обычно, срезал через лесок до общаги. Сосны, луна и всё такое — романтика.

— Заставил ты себя ждать, гаденыш, — раздался мерзкий звук голоса Оленькиного мужа.

— У вас ко мне какие-то претензии?

— Вполне конкретные. Я тебя научу держать свои грязные руки подальше от моей жены, понял, ублюдок?

Они меня явно не запинывать собрались, потому что Оленькин муж поигрывал арматуриной. Прилетит такая в голову — конкретный труп. Мой. Один на один я бы с ним пободался, но не с группой поддержки из трех человек, у каждого из которых могли быть свои сюрпризы в рукавах. Арматурин я больше не видел, но это не означало, что их не было.

Поэтому я сделал единственно правильный ход в такой ситуации: развернулся и драпанул. Да, это было совсем не героически. Но я не находил ничего героического в том, чтобы броситься грудью на четверку бойцов и получить от них люлей. Причем даже не по своей вине, а по причине больного воображения Ларишева.

Бегал он, прямо скажем, хорошо — видно, не я один пытался избежать конфликта таким образом, и Оленькин муж натренировался. Он даже умудрился достать меня арматуриной, но вскользь, не причинив особого ущерба. Я выхватил арматурину у него из рук и поднажал, рассчитывая на свою верткость, завернул за угол соседнего института и со всей дури влетел в темный овал, висевший над землей. Затормозил, потому что дальше бежать было некуда: впереди стена, и, кажется, каменная.

— Вы получаете предмет: Ключ от всех дверей, — раздался приятный женский голос.

Передо мной закачалась невзрачная пластинка с изображением старинного фигурного ключа. Поскольку она была на шнурке, я схватил ее и развернулся, чтобы дать отпор Ларишеву, — края у пластинки были тонкими, удар такими выйдет болезненным.

Но отбиваться оказалось не от кого. Я лишь успел увидеть, как последние два парня, бежавшие за мной, приблизились к этому проходу и как будто в нем растворились. Но не растворились, потому что я слышал, как переговариваются снаружи.

— Куда он делся?

— Вот только что передо мной был — и вдруг исчез. Спрятался, поди.

— Эй, трус, ты где? Выходи? Мы не больно побьем, — хохотнул кто-то.

— Это уж как получится, — проворчал Ларишев.

В это место они по какой-то причине попасть не могли, хотя вход — вот он, совсем рядом. Само же место было совсем небольшим и напоминало крохотную пещерку с каменными стенками, мхом, который рос в щелях, и с чем-то похожим на алтарь посередине помещения.