Глава 34

Инспектор продолжал рассеянно помешивать кофе. Звякнула о край чашки ложечка, а мне почудилось, будто это взгляды Оливера и Грина скрестились со звоном подобно дуэльным клинкам. Лицо ректора сделалось непроницаемым, губы сжались. Ответ был дан без слов. Тот же самый ответ: не ваше дело, господин доктор. Целитель нервно дернул губой, в прищуренных серых глазах вспыхнуло, грозя разгореться в пожар гнева, раздражение: ошибаетесь, мое. Однако ледяной щит, выставленный милордом Райхон, был намного прочнее того, что Саймон метал с моей подачи в стену. Если такой и можно растопить пылающими взглядами, то делать это нужно долго и методично, а Грин, насколько я успела его узнать, выдержкой не отличался. Тонкогубый рот искривился, и, если я верно истолковала эту гримасу, доктор мысленно послал главу академии по весьма затейливому маршруту. Тот позволил себе снисходительную усмешку: только после вас.

Беззвучный диалог — если только он не был плодом моей разыгравшейся фантазии — продлился лишь несколько секунд.

— О чем вы, мистер Грин? — переводя разговор в привычную плоскость, осведомился Оливер холодно.

— Обо всем.

— Боюсь, «всё» не в вашей компетенции, доктор. И у меня нет прав обсуждать его с вами.

— Сожалею, милорд, но вам придется отступить от правил, — целитель пытался копировать отстраненно-вежливый тон собеседника, но получалось плохо. Интонации интонациями, но и лицо нужно уметь держать, а на лице Грина все его мысли и эмоции были пропечатаны крупным шрифтом.

— Хочу напомнить, что лечебница, которой вы заведуете, не принадлежит академии, — сохраняя завидную невозмутимость, произнес ректор. — Вы сами не являетесь сотрудником академии. А значит, все, что касается внутренних дел академии…

— При всем уважении, милорд, — процедил целитель, — но когда эти дела оказываются на койках в моей лечебнице, они перестают быть вашими внутренними, а становятся нашими общими, вам так не кажется?

— Не кажется.

Не знаю, как долго они еще препирались бы, если бы к разговору не подключился инспектор Крейг. Он негромко откашлялся, отодвинул от себя чашку, а когда буравящие друг друга взглядами маги никак не отреагировали на эту попытку привлечь их внимание, стукнул кулаком по столу.

— Простите, мисс, — тут же пробормотал виновато, — староват я уже для всех этих расшаркиваний. А вы уймитесь оба, — тон его стал резким, один глаз уставился на Оливера, второй на Грина, и мне вдруг пришло в голову, что никакое это не косоглазие, а редкая способность смотреть на все и сразу. — Устроили не пойми что. Ты, — морщинистый палец указал на ректора, — помолчи пока. А ты, — палец сменил направление, чуть ли не коснувшись лба доктора, — рассказывай, что знаешь и откуда.

— Мистер Крейг, — со строгим укором выговорил Оливер, поглядев на полицейского, на меня и снова на полицейского.

— Ну, простите, — хмыкнул инспектор. — Говорю же, стар уже, забываюсь. Никакого почтения ни к милорду ректору, ни к господину главному целителю… Только ить не вижу тут ни одного, ни второго. То ли петухи бойцовские, не знаешь, на которого ставить, то ли детишки, игрушку не поделившие… Верно я говорю, мисс?

Мисс хватило благоразумия промолчать.

— Давай, рассказывай… те, господин доктор, — потребовал Крейг, и оба его глаза сошлись на Грине. — А вы, милорд, кофейку нам еще сварите, замечательный он у вас выходит. И по шкафам посмотрите: не может быть, чтобы леди Пенелопа ничего съестного не припасла. Доктору нашему сейчас не помешает… — Полицейский потянулся к Грину, ощупал раскрытой ладонью воздух вокруг его головы и кивнул, получив подтверждение своим догадкам: — Мальчишку, значит, починил? Молодец, молодец… Силы вбухал немеряно, вижу. А остаточный след от поводка не убрал, небось?

— Не умею, — нагло заявил доктор, откинувшись на спинку стула.

— Оно не страшно, — растянул инспектор. Забарабанил задумчиво пальцами по столу. — Не страшно. Само к утру развеется. Но если бы знающий человек подцепил…

— Случайно, — вставил Грин.

— Конечно, случайно, — серьезно согласился Оливер. — Никто и не думал подозревать вас в злонамеренных действиях.

— Мои действия исключительно добронамеренны, — заверил с ухмылкой Грин.

Едва начавшийся второй раунд прервал гонг: инспектор снова стукнул кулаком по столу. Несильно в этот раз, но развести бойцов по углам хватило, и дальше разговор продолжился уже спокойно… на эльфийском.

Когда Грин без предупреждения перешел на язык длинноухих соседей, я решила, что доктор хочет защитить мои нежные ушки от грубой брани, но когда Оливер ответил, поняла, что меня оградили даже от пассивного участия в беседе, поскольку говорили маги не на новейшем эльфийском, который я худо-бедно знала, а на том самом малоизвестном у людей диалекте, на котором Грин объяснялся с эльфами во время памятной операции.

Инспектор прислушивался, смотрел на обоих с почти отеческим одобрением и гордостью. «Могут же, если хотят, оболтусы», — читалось в расфокусированном взгляде.

«Могут», — соглашалась я. До белого каления меня довести они могут.

Чем дольше мужчины общались, тем ровнее становился тон разговора. Доктор избавился от желчной ухмылки, речь его стала менее эмоциональной, зато в голосе и лице ректора эмоций прибавилось, а это уже говорило о некотором расположении к Грину — милорд Райхон не со всяким позволял себе выйти из образа.

Договорятся.

Но о чем?

И когда уже?

Эльфийский язык, конечно, красивый, певучий. Даже обычно царапающая слух хрипотца Грина окрашивается мягкими нотками, когда он произносит незнакомые длинные слова, а глубокий баритон Оливера как никогда глубок и чувственен, и хочется слушать его, закрыв глаза, желательно, откинувшись при этом на мягкую кровать или утонув в душистом стогу, и чтобы милорд ректор говорил чуть тише, а мои руки обвивали его шею… Но нельзя же вот так! Или подайте мне сюда стог, или будьте людьми — говорите по-человечески!

Мои мысленные воззвания остались без внимания.

Не скажу, что маги в мою сторону не смотрели, наоборот, смотрели все чаще. Поглядывали, если точнее. То один, то другой. С сомнением, с задумчивостью, с тревогой. Похоже, дошли до уготованной мне роли «живца». Но это уже было вопиющей наглостью: решать без меня мою же участь. Поэтому я улучила момент и негромко обратилась к не принимавшему непосредственное участие в обсуждениях инспектору:

— Знаете, что я подумала, мистер Крейг? Библиотекарю ведь наверняка уже известно обо мне. О том, что я все помню и мои записи не меняются.

Ректор и доктор враз прервали практические занятия по эльфийскому разговорному. Но Оливер на меня не шикнул, не сделал знак замолчать, подтвердив мои догадки насчет того, что Грин теперь среди посвященных и можно не осторожничать при нем.

— Так вот, — продолжила я, по-прежнему обращаясь только к Крейгу, — я думаю, что он захочет меня устранить. Да?

— Ну-у… — полицейский неуверенно замялся.

— Захочет-захочет, — заверила я. — Вдруг я смогу помешать его планам?

— Мисс Аштон, я вам обещаю… — начал Оливер, но смолк, перехватив мой сердитый взгляд: раньше надо было говорить. И на понятном языке.

— Библиотекарь попытается меня убить, а вы его поймаете, — закончила я оптимистично.

Мне казалось, после того, как я своим предложением избавила его от необходимости лгать мне в глаза и юлить, ректор должен был вздохнуть с облегчением. Инспектор — обрадоваться, что приманка сама вызвалась. А Грин… ну, не знаю… просто рукой махнуть… Но вместо всеобщего воодушевления кабинете воцарилась напряженная тишина.

Первым отмер Оливер Райхон:

— Элизабет, я разделяю ваше беспокойство…

— При чем тут беспокойство? — растерялась я. — Вы не поняли, что я сказала?

— А вы сами поняли? — вступил Грин. И продолжил, обращаясь уже к другим участникам сцены: — Мисс Аштон не совсем в себе после недавних потрясений, не стоит принимать ее слова всерьез.

Понятия не имею, чего он хотел добиться, не исключаю даже, что волновался о моей жизни и здоровье и по мере возможностей пытался оградить от неприятностей, но получалось, что просто дурой обозвал.

— Это — экспертное мнение, господин доктор? — поинтересовалась я зло. — Вы-то сами как, в себе? После недавних потрясений?

Хотела добавить, что резкий переход от любовных томлений к исполнению прямых врачебных обязанностей мог плохо сказаться на общем психическом состоянии, но сдержалась при свидетелях.

— Я в полном порядке, мисс Аштон, — не слишком достоверно копируя холодную невозмутимость милорда ректора, проговорил Грин. — А вот вам… Кстати, как вы себя чувствуете?

Последний вопрос он задал уже с другими интонациями и посмотрел при этом так странно — обеспокоенно и немного подозрительно.

— Я прекрасно себя чувствую, — ответила я. — Почему, собственно, должно быть иначе?

Спросила и сама поняла: потому что он рядом. Совсем близко. И пришел сюда сразу после того, как применял магию. Полный пятый… или даже шестой…

Дыхание тут же перехватило, внутри заворочалась тошнота.

Почувствовав, что меня сейчас вывернет, я вскочила из-за стола, и кинулась в соседнюю комнатку. Согнулась в углу, упершись руками в стену, но смогла сдержать рвотные позывы. И в серые пески, к счастью, не провалилась.

Выпрямилась осторожно. Кое-как дошла до кушетки. Села. Потом легла. Свернулась трясущимся комком.

— Элизабет, — Оливер вошел и присел рядом. Провел теплой рукой по моему плечу, унимая дрожь. — Очень плохо?

— Не понимаю, — прошептала я, клацая зубами. — Не было ничего, а потом…

— С этим мы тоже разберемся, — пообещал ректор.

— Да не с чем тут разбираться, — громко сказал от двери Грин. — И так все ясно.

Мне показалось, что он обвиняет меня. Не верит, что я в самом деле так реагирую на его магию, симулирую приступы.

— Я не притворяюсь, — пролепетала тихо. — Мне действительно…

— Действительно, — согласился целитель. — Только проблемы у вас не с магией, Бет. Проблемы у вас, уж простите, мышка моя, с головой.

— Объяснитесь, мистер Грин, — сурово потребовал Оливер. Лежащая на моем плече ладонь ректора сделалась вдруг твердой и тяжелой.

— Объяснюсь, — не отказывался доктор. — Но не с вами, милорд. Понятие врачебной тайны вам, думаю, известно. Так что проблемы мисс Аштон я буду обсуждать только с мисс Аштон… если она выразит такое желание. Я не привык навязывать свои услуги.

— Если не затребуете неподъемную для меня плату, я согласна, — проговорила я и хотела подняться, но Оливер удержал.

— Еще будет время, — сказал он. — А сейчас…

— Сейчас есть дела важнее, чем ее состояние, не так ли, милорд? — желчно предположил Грин.

— Не так, — зло бросил ректор. Хладнокровие изменило ему, но это и не диво: Грин кого угодно доведет. — Я хотел сказать, что сейчас Элизабет нужен отдых. Но я — не целитель, и если вы считаете, что вопрос не терпит отлагательств, спорить не буду. — Он встал и направился к двери, обошел посторонившегося доктора и обернулся ко мне: — Мы с инспектором подождем в коридоре.

Казалось, хотел добавить: «Кричите, если что», но в последний момент передумал.

Они с Крейгом вышли.

Мы с Грином остались.

Я сидела на кушетке в комнате для отдыха, а доктор стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Прошла, наверное, целая минута, а он ничего не сказал. Даже не обернулся ко мне, глядел в сторону, словно специально для того, чтобы я могла оценить, что в профиль он куда интереснее, чем анфас.

— О чем задумались, Бет? — спросил вдруг, продолжая разглядывать что-то, бывшее, несомненно, стократ интереснее полудохлой девицы.

— О том, что у его величества слишком низкий лоб и нос картошкой, — ответила я честно. — Ваш клюв на монетах смотрелся бы лучше.

— Клюв? — наконец-то меня удостоили взгляда. Да какого! — На… к-хм… монетах? Сомнительный комплимент. К тому же отдает крамолой.

— Ваш выразительный орлиный профиль, — исправилась я. — И не обязательно на монетах. Возможно, когда-нибудь учредят медицинскую премию и наградной знак имени вас, такой себе «Грин в петлице». Медаль, может быть. На худой конец — барельеф на стене лечебницы лет через… много… Почему бы и нет?

— Действительно, — хмыкнул доктор. — Не пропадать же такому выразительному клюву?

— Простите, я несу чушь, — пробормотала я виновато.

— Так боитесь услышать мой диагноз?

— Ваш нет. Даже любопытно было бы. Но вы ведь собираетесь озвучить мой.

— Если у вас больше не осталось вариантов, к чему бы можно было приспособить мой клюв.

— Вы теперь нескоро забудете, да?

— У меня отличная память, мисс Аштон. Но, может быть, вернемся к вам?

— Вернемся, — вздохнула я. — Что же со мной не так?

— Хотел бы я знать, — выдал целитель задумчиво. — Могу высказать лишь некоторые предположения относительно ваших проблем с даром и излишней чувствительностью. Почему вы интересовались тиморисами? Думали, не подселился ли к вам этот паразит?

— Не думала, — я покачала головой. Подселенец в этом теле отнюдь не вызывающая навязчивые страхи эфирная сущность. — Это не связано…

Грин скептически хмыкнул.

— А может, и связано, — признала я. — Один знакомый медиум работал с тиморисами, а я случайно оказалась поблизости…

— У вас был контакт? — заинтересовался доктор. — И что же? Паразит, случаем, не моим голосом говорил?

— Нет, — я вернула ему усмешку. — Моим.

Подозреваю, при желании своими откровениями я могла бы сломать мозг Фрейду и Юнгу вместе взятым, но Грин оказался покрепче этих господ.

— Что ж, — пожал он плечами, — мою теорию это не опровергает. И какие вы сделали выводы из того разговора?

— Никаких. Времени не было. Потом — настроения. Сейчас — сил и желания. Простите, доктор, но день был суматошный, в том числе и вашими стараниями, и разгадывать загадки я не в состоянии. Вы хотели мне что-то сказать, так говорите прямо.

— Первый шаг к исцелению — осознание сути недуга, — философски изрек Грин. — И лучше бы вам осознать ее самостоятельно. Но, если не желаете напрягать ум, так и быть, пойдем окольным путем. Итак, я считаю, что с вами что-то случилось…

Какое глубокое наблюдение!

— …Что-то, что вызвало некий эмоциональный дисбаланс, вследствие чего вы утратили связь с даром, — продолжал доктор. — Не исключаю, что это произошло на полигоне, в тот момент, когда исчез ваш однокурсник, но не исключаю и того, что эти события никак не связаны. Да это и неважно для постановки диагноза. Главное, что мы имеем, — эмоциональный дисбаланс, потеря контроля над силой, полное разрушение естественной защиты и, как мне кажется, изменение полярности в некоторых аспектах восприятия. Вы не просто лишились магии… Точнее, вы не лишились ее вовсе. В противном случае, вы реагировали бы на ее применение как обычный не обладающий даром человек. То есть — никак. Вы не видели бы ее, не слышали бы и не чувствовали.

— Я не вижу и не слышу.

— Но чувствуете. Причем исключительно негатив. И не просто чувствуете, вы притягиваете его к себе. Фильтруете, отбирая самые неприятные и болезненные ощущения. Возможно, даже усиливаете их. Я, во всяком случае, не лежу пластом после применения магии и не проваливаюсь в подпространство, потому что пропускаю негатив через себя, не задерживая. А вы вбираете его в себя, словно губка. Это я и подразумевал, когда говорил о смене полярности. Так ведь не должно быть, понимаете? Понимаете, конечно. Подсознательно. А сознательно вы уже привыкли бояться. И это тоже странно. Сколько времени вы прожили без магии? Чуть больше месяца? Месяц против долгих лет, в течение которых вы день за днем осознавали свой дар и принимали его, как он принимал вас? Почему вдруг вы забыли об этих годах?

Я могла бы ответить, но… не могла. Только соглашалась с ним мысленно, взглядом уткнувшись в свои сцепленные замком руки.

— Все это странно и сложно, Бет. И я не дам вам универсального рецепта. Только вы сама можете во всем разобраться, я лишь намечаю путь. Подумайте сами, что спровоцировало разрыв с даром. Почему вы сконцентрированы на негативе. Почему… хм… Рискну показаться человеком с завышенной самооценкой, но почему именно я стал для вас воплощением этого негатива? Я чем-то вас обидел? Причинил боль?

— Вы назвали меня малолетней пьянчужкой, — припомнила я шепотом. — И на следующий день высказали… и потом…

— Простите, я в вас ошибался, — извинился он тихо и, по ощущениям, совершенно искренне.

— Не ошибались, — вздохнула я.

— Ошибался, — уверенно заключил Грин. — Да и вообще я умею производить неблагоприятное впечатление. Даже преуспел в этом, чем отчаянно горжусь. Но признайтесь, вы давно уже меня раскусили, и уже не видите нужды бояться. А ваш организм постепенно восстанавливает естественную защиту. И когда вы не пытаетесь осмысливать свои ощущения и поступки, а действуете интуитивно или отвлекаетесь на что-то… Как сегодня, к примеру. Вы не боялись ни меня, ни магии. Вы развлекались. Догадались, что я приду за объяснениями. Не знаю, как, но вы ведь умная девушка, и просчитали мою реакцию. И не только мою: милорд Райхон и инспектор тоже немало удивились тому, что вы поджидали меня с готовым кофе и сэндвичем… К слову, где вы его раздобыли?

— Остался с обеда, — созналась я. — Его пытались в меня впихнуть, но он не впихивался, и я спрятала его в карман, чтобы не расстраивать леди Райс.

— Удачное совпадение, — усмехнулся целитель. — Без сэндвича вышло бы не так забавно. А так вы вдоволь повеселились, да?

— Ну, вы тоже неплохо развлеклись, когда придумывали для меня причины, по которым решили вдруг помочь Норвуду. Остановились, кажется, на седьмом пункте, да? Не помните, что это должно было быть?

— Седьмой? — вздернул бровь целитель. — Отчего же, прекрасно помню. Мисс Шанна Раскес.

— Шанна? — опешила я. При чем тут Шанна? И откуда Грин ее знает?

— Она была у меня, пока вы спали рядом с ее приятелем. В смысле, вашим приятелем и ее… даже не знаю, как это сейчас называется. Пыталась прорваться в палату, а когда люди мистера Крейга ее не пропустили, потребовала заведующего. Интересная девица. Такая…

— Наглая?

— Пробивная, — не согласился Грин. — Целеустремленная. Чем-то похожа на вас, но несколько лучше… в чем-то.

— В чем же? — полюбопытствовала я. Хотелось бы, чтобы вопрос прозвучал равнодушно, но уязвленное самолюбие дало о себе знать.

— Она твердо знает, чего хочет, — разъяснил доктор. — Мне импонируют такие люди. Я сказал ей, что с ее другом не произошло ничего ужасного, повреждения поверхностные, он всего лишь надышался дымом, и утром она сможет с ним поговорить. Не мог же я позволить ей завтра уличить меня во лжи?

— Значит, если бы не Шанна…

— Это был седьмой вариант ответа, Бет. Помните? А до этого я назвал еще шесть. Третий и четвертый вам вроде бы понравились. Об остальных можете просто забыть.

— Уже не получится. В конце концов они все неверны. Вы ведь сделали это для себя, хотели допросить… расспросить Норвуда о случившемся.

— Хотел, — кивнул доктор. — И для этого не обязательно было его лечить. Вы же слышали инспектора: достаточно было подцепить остаточный след поводка, и раны не помешали бы вашему другу ответить. Так что я вас не обманывал. Почти.

Я почувствовала себя неловко, и хоть он ни в чем меня не упрекал, даже подумала, не стоит ли извиниться и поблагодарить за то, что помог Норвуду.

— Зачем вы вызвались на роль приманки? — сменил тему Грин.

— Разве есть другие варианты? — пожала плечами я. Изобразить равнодушие снова не удалось.

— Не знаю, — повторил мой жест доктор. — У меня не было времени над этим подумать.

— У меня было. И это — единственный выход. А вы… Вы же сами говорили, что каждый должен заниматься своим делом, а вы — целитель, а не сыщик. И тут решили влезть в эту историю, еще и так бесцеремонно. Это из-за миссис Кингслей?

— В том числе, — уклонился от прямого ответа Грин.

— И что теперь? Что вы будете делать теперь, когда все знаете?

— Всего я пока не знаю, — усмехнулся невесело мужчина. — А когда узнаю… Я по-прежнему не сыщик. Скорее всего, удовольствуюсь ролью независимого консультанта. Возможно, смогу чем-то помочь. Но иллюзиями себя не тешу. Иллюзия сопричастности нужна мне самому. Бездействие и невозможность влиять на ситуацию меня угнетают. Или провоцируют на странные вещи.

— Вроде сегодняшнего эксперимента? — хихикнула я.

— Вроде него, да, — ни капли не обиделся Грин. — Каждый расслабляется по-своему. Кто-то вяжет, кто-то разводит цветы, кто-то… Вот вы как отдыхаете?

— Дерусь, — сообщила я с милой улыбкой. — На ринге. Был неплохой бойцовский клуб, но… Остались только тренировочные бои с мистером Вульфом, вы с ним знакомы.

— С Саймоном? Конечно. Мы соседи. А увлечение у вас интересное. Выходит, сегодняшнее испытание эльфийского приворота нам обоим пошло на пользу. Я развлекся псевдонаучным экспериментом, а вы смогли размяться. Кстати, как ваша рука?

— Рука?

— Местами я очень твердый, — улыбнулся целитель. — Предполагаю ушиб.

Он присел рядом на корточки рядом с кушеткой и взял меня за правую руку. Костяшки и правда чуть-чуть припухли, и при нажатии — доктор несильно потыкал пальцем место ушиба — чувствовалась боль.

— Да, — с шутливой мечтательностью протянул Грин, — отличный был хук. Но вам ведь не нужны болезненные напоминания? Поэтому… — Он накрыл мою руку ладонью. По ощущениям это напоминало прохладный, но не влажный компресс. — … вот так будет лучше. Только пообещайте мне одну вещь, хорошо?

— Какую?

— Не теряйте сознания, когда поймете, что сейчас произошло.

Пообещать я ничего не успела.

Но и сознания не потеряла. Запуталась в удушливой вате, заложившей уши и повисшей перед глазами белесой паутине, и голос Грина, пусть он и отошел почти сразу же и снова остановился в дверях, едва пробивался ко мне.

— Думаю, вы сами все понимаете, Бет. И поняли не сегодня. Но если оставались какие-то сомнения, надеюсь, что избавил вас от них. Расписывать лечение тоже смысла не вижу. Чтобы решить проблему вы…

— Должна забыть о ней? — нашла в себе силы спросить я.

— Нет, — тут же запротестовал доктор. — Не забыть, ни в коем случае. Вспомнить. Вспомнить, что магия вам не враг. Снова стать собой.

Логично. И просто, как и все гениальное. А Грин у нас гений.

Вот только я и была собой. В новом мире, в новом теле, я оставалась собой. И магия не была частью меня. Никогда.

Но спасибо за попытку, господин доктор.

Когда вернулись милорд Райхон с инспектором, я тут же заявила, что устала и хочу к себе, в общежитие. И нет, никаких прогулок под звездами, просто телепортируйте меня к крыльцу, а все дела — завтра. Завтра после обеда, потому что, если кто-то вдруг не понял, я не собираюсь менять распорядок дня и давать библиотекарю шанс заподозрить, что мне что-то известно или я чего-то боюсь. Хотя я боюсь, конечно, потому что я — слабая девушка, а вы — сильные и умные мужчины, вот и думайте, как меня защитить и не упустить при этом стирателя реальностей.

Речь была короткой, но проникновенной, и спорить со мной не рискнули.

Оливер открыл портал к общежитию, заверил, что мне ничто не угрожает и пожелал спокойной ночи. Сотни незаданных вопросов читались в его глазах, но я не стала затягивать прощание, чтобы позволить ему озвучить хоть один: и правда, не сегодня. Пусть возвращается к инспектору и Грину, им есть, что еще обсудить. А меня ждал разговор с подругами. Нужно было без паники рассказать о случившемся с Норвудом, уверить, что парень в полном порядке, а в лечебнице его оставили, чтобы перестраховаться, наврать с три короба о том, что это был несчастный случай: что-то о нарушениях требований безопасности, разлитом масле и неисправном дверном замке.

Потом — ванна с успокоительными травами, чай с успокоительными травами, несколько капель лавандового масла на наволочку и желанный покой…

Но покой мне только снится.

Вернее, даже не снится.

Снилось мне другое.

Темный терминал, свет из-за приоткрытой двери, негромкая музыка. Лишь миг сомнений, и решительный шаг в неизвестность… Или в известность?

В огромном зеркале отражается белоснежное платье: сверкающий атлас расшит бисером и искусственным жемчугом, пышная юбка, спущенные плечи. Веночек на голове — словно корона из заиндевелых цветов. Фата невесомым облаком…

А в глазах — счастье.

В моих глазах.

— Принцесса, — улыбается отец.

— Принцесса? — фыркаю смешливо, задираю нос: — Королева!

Гляжусь снова в зеркало: и впрямь королева.

Подбираю юбки, любуюсь новыми туфельками… только бы не натерли, нужно пластырь захватить…

— Ваше величество, — рапортует мама, выглядывая в окно. — Карета прибыла. Прынц уже торгуется с челядью у подъезда… Слушайте, я вообще не знаю, кто это такие. Ну, те, что выкуп с жениха требуют. Из наших только бабу Маню вижу. Мариш, посмотри, что это за предприимчивые граждане решили поживиться на чужой свадьбе.

— Мам, да ну их…

А сердце колотится. Руки дрожат. И ноги тоже.

Сейчас он войдет, увидит меня и замрет на пороге. Выдохнет восхищенно, букет, который должен был отдать мне, сунет от волнения маме, протянет руки, и мое счастье отразится в его глазах…

Мое счастье. Яркое, пронзительное. Все, о чем только можно мечтать, чего только можно желать и в этой жизни, и во всех остальных. И ничего мне уже не нужно, лишь раствориться в этом счастье.

А за спиной, отрезая путь к отступлению, закрывается медленно ведущая в терминал дверь…

— Нет! Не хочу!

Казалось, я орала в полный голос, и крик разбудит все общежитие, но Мэг на соседней кровати даже не заворочалась.

Значит, и это приснилось.

— Не хочу, — прошептала я, уголком одеяла вытирая со щек слезы и кутаясь поплотнее. — Не хочу снова…

…пережить это.

Сказки не получилось.

Карета превратилась в тыкву, королева — в мышь, жизнь — в разбитое корыто.

И этого не переписать.