Глава 35

Случившееся с Норвудом, ненамеренный, но болезненный тычок от Грина, заставивший вспомнить, кто я есть, и последовавший за разговором сон, слившись, стали той самой каплей, что переполнила чашу, склонила весы, закоротила сложную схему…

Открыв поутру глаза, я поняла, что «устала» – не то слово, которым можно охарактеризовать мое состояние, что в голове у меня ни одной путной мысли, а где-то в районе солнечного сплетения за ночь свил гнездо страх, и неясно, чего я боюсь сильнее: библиотекаря, не выполнить миссию и застрять в этом мире или выполнить и вернуться в свой.

Если бы я верила, что слезы помогут, – поплакала бы.

Но я встала, почистила зубы и пошла в лечебницу. Поздоровалась с леди Пенелопой и поднялась на второй этаж. Заглянула в палату, где лежал Рысь, убедилась, что чувствует он себя уже лучше, намного лучше, судя по тому, как резко отпрянула от него при моем появлении Шанна, перебросилась с ними обоими парой слов, заметила вслух, что Норвуду идет короткая стрижка, а про себя – отсутствие шрамов на лице оборотня, и вернулась к наставнице.

Обход, осмотр, истории, листы назначений. От леди Пенелопы пахло кровью и болью, веяло холодом целительской магии – раньше я этого не чувствовала…

А Грин даже не зашел.

Думала, он захочет обсудить то, о чем говорили вчера. Заберет меня к единорогу, чтобы спокойно пообщаться, а там – уткнуться в теплую шею, пальцами в гриве запутаться; глядишь, и отпустило бы.

Но нет.

Обед.

Столовая.

Главный корпус.

Дорогой – навязчивое ощущение чужого взгляда. Слабость в коленях и полынная горечь на языке.

Ректор меня ждал. Но не один. У чайного столика – последней моей надежды на душевный покой – умостились инспектор и профессор Брок, а после обмена любезностями мне вместо чашки чая подсунули стопку бумаги и письменный набор.

– Так все же некромант?

– Возможно.

– Не слишком ли данный факт бросается в глаза? Либо преступник настолько беспечен, либо намеренно пытается нас запутать.

Уткнувшись в бумаги, я не поняла, кто что сказал, но с последним замечанием мысленно согласилась: слишком очевидно. Со слов Шанны, Рысь дважды за последние дни бывал на факультете некромантии. Один раз свернул туда во время их прогулки, сказал, что нужно что-то узнать. Во второй они случайно столкнулись у корпуса, когда Норвуд выходил оттуда. Она не спрашивала, что он там делал, но подозревала, что это как-то связано с его стажировкой в полиции.

Полиция… Когда они успели поговорить с Шанной? Как связали допрос с произошедшим с ее другом «несчастным случаем»? Что сам Рысь говорит о случившемся?

– Элизабет, а что вы думаете?

– Я? – подняла глаза на ректора. – Я думаю, да.

Рысь был у некромантов. Ошейник, который на него нацепили, – из инструментария некромантов. Это факты.

Библиотекарь – некромант? Не факт.

Брок сказал, что плетение несложное, взято с небольшими дополнениями из общей практики. А Оливер говорил, что библиотекарь, скорее всего, не ставил целью убить Норвуда. Огонь должен был уничтожить формуляры и след поводка. Облитая маслом бумага сгорела бы наверняка, но с ошейником гарантий не было. Мог ли спланировавший все маг предположить, что подчиняющее плетение не удастся скрыть? Мог. Должен был. Тогда знающие поймут, что заклинание из арсенала мастеров смерти, а если выяснится, что Рысь бывал в их учебном корпусе… Любой мог зайти туда в разгар дня, остановиться на лестнице, дождаться парня, задать несколько вопросов или взять у того копии протоколов – это не вызвало бы подозрений: мы в академии, тут то и дело передаются из рук в руки конспекты и шпаргалки, а студенты гоняются за преподавателями, чтобы всучить не сданную в срок контрольную…

Библиотекарь – преподаватель? Почему бы и нет? Он мог стать кем угодно, переписав свою судьбу.

– Элизабет.

– Да, я думаю…

– Я спросил, не хотите ли вы сделать перерыв на чай?

Хотела. Чаю. И чтобы Брок с инспектором ушли.

Крейг вздыхал сегодня чаще обычного, терзал свой многострадальный платок и совсем не смотрел в мою сторону. Брок, наоборот, глядел не отрываясь. Сначала меня это раздражало, а потом я вспомнила, что ему совсем недолго осталось и он прекрасно знает об этом. Знает и продолжает жить. Игнорирует сочувствующие взгляды, а на вопрос о самочувствии, если какому-то болвану придет в голову брякнуть такое, наверное, отвечает с ухмылкой: «Не дождетесь!» Сейчас у него новое развлечение – он расследует самое невероятное в истории академии, а то и всего мира преступление. А если некая девица не пожалеет пары унций крови, он, быть может, успеет совершить очередное открытие, пусть не особо значимое для науки, но нужное ему самому как знак, что он все еще жив и не собирается сдаваться.

Стоило вдохновиться его примером, но вместо этого я еще сильнее ощутила, насколько слаба даже в сравнении с умирающим стариком.

Змееподобный мистер Адамс, принесший чай, – и тот, казалось, смотрел на меня с жалостью. Потому что я и была жалкой. А когда ректор с инспектором решили просветить меня относительно дополнительных мер безопасности, едва не расплакалась. Какой толк меня защищать? От меня самой какой толк?

С этим нужно было что-то делать. Взять себя в руки, встряхнуться. Я знала действенный способ. Слушала Оливера, рассказывающего о сигнальной сети и скрытых щитах, а мыслями была на ринге с Саймоном.

– У вас ведь назначена тренировка с мистером Вульфом? – будто прочитал мои мысли ректор.

– Да.

– Он, наверное, не смог вас предупредить. У старшекурсников практика за пределами академии, вернутся поздно.

Виски свело холодом, руки предательски затряслись. Ну что за день такой? Словно кто-то намеренно испытывал меня на прочность и не останавливался, не понимая, что я давно уже провалила эту проверку…

А впереди выходные.

Два дня без занятий, без посещения лечебницы, без встреч с Оливером и тренировок с Саймоном. Без насмешек Грина.

Всего два дня – такая мелочь.

Была бы.

Если бы не пошел дождь…

Он настиг меня на полпути к общежитию. Первая капля, тяжелая и холодная, в издевку ударила по носу, вторая скатилась невыплаканной слезой по щеке. Третья, четвертая… Потом кто-то наверху отвинтил до упора кран, одинокие капли сменились сплошными потоками, и лужи вокруг пузырились, предупреждая, что это надолго…

Как в тот день.

На миг почудилось, что я все еще сплю и вижу картины прошлой жизни: ранняя весна, низкое небо, ливень, голые деревья застыли безмолвными наблюдателями. Не хватало только боли, выпавшего из рук мобильника, какое-то время еще подмигивавшего разбитым экраном, металлического заборчика, в который я вцепилась тогда, понимая, что все равно не удержусь на ногах, и равнодушно спешащих мимо людей…

Я даже постояла минуту, а то и все десять, ожидая, что меня вот-вот скрутит в дугу, но лишь вымокла насквозь.

Скрутило меня уже в общежитии, после того как ушла Мэг. Приехала ее сестра с маленькой дочерью, остановилась в гостинице при академии, и Мэгги получила разрешение пожить с ними на выходных.

– Сибил встречается вечером с Яном, – сказала она мне, собираясь. – Сейчас выбирает, что надеть, так что лучше даже не заглядывай к ней – ты же знаешь, какая она нервная, когда дело доходит до нарядов.

– С каким Яном?

Хотелось кинуться к подруге и умолять не бросать меня. Разве она не видит, что я промокла и дрожу от холода? Не чувствует, как мне плохо и страшно? Прошлое вцепилось в меня с новой силой, настоящее размыто дождем, а будущего вообще нет…

– Ох, Элси, – Мэг укоризненно покачала головой. – Она с ним месяц назад познакомилась. Некромант, помнишь?

Да, было. Сибил познакомилась с каким-то парнем, когда они с Мэг и Норвудом собирали информацию о пропавших студентах. Потом встречалась с ним пару раз, обещала нас познакомить, но все не складывалось. Наверное, и имя его называла, но я забыла…

– Не скучай, – помахала от порога соседка. – Завтра загляну.

Хлопнула дверь, и…

…скрутило…

Боль подкралась сзади, обняла за плечи, поцеловала в затылок. Закрыла мои глаза горячими ладонями: угадай кто? Кто не придет к тебе, не утешит, не посидит рядом? Никто…

Летти нашла меня поздно вечером.

Боль к тому времени отступила, и я просто лежала на полу, там, где застал меня приступ. Слушала шум дождя, смотрела, как через окно вползает в комнату мрак, и не думала ни о чем. Мне так это понравилось – не думать, что я даже не пыталась понять, что говорила мне горничная, зачем тянула меня на кровать, кого звала, выбежав в коридор.

Меня хлопали по щекам, что-то подсовывали под нос, но запахи я разбирала еще хуже, чем слова, и по-прежнему не думала. Лишь одна мысль проскочила украдкой, что было бы неплохо, останься так навсегда.

Но этому желанию не позволили сбыться.

Свет стал ярче, звуки громче. Вернулось обоняние.

– Элизабет.

Грейпфрут и ветивер. Теплая кожа…

– Элизабет, посмотрите на меня.

Черные глаза, глубокая складка между бровей, во взгляде – тревога…

– Я послал за доктором Грином, но его нет ни в лечебнице, ни дома.

Оцепенение медленно сползало, словно кто-то стягивал с меня холодное покрывало. Проснулась затаившаяся в висках боль, и я покачала головой, прогоняя ее.

– Не нужно, – прислушалась к голосу, чуть больше месяца ставшего моим, и снова тряхнула головой. – Я просто…

…уже привыкла лгать.

– Я попала под дождь. Замерзла…

– У вас жар. Если Грин не найдется, переправлю вас в лечебницу.

– Так и следовало поступить, а не лишать меня единственного за неделю свободного вечера, – проскрипел от двери легкий на помине доктор, и я закрыла глаза, не желая видеть его недовольного лица.

– Мистер Грин, я бы попросил…

– Вы уже попросили, милорд, и я пришел. Теперь извольте подождать в коридоре.

Я услышала, как дверь открылась, закрылась снова. Потом – приближающиеся шаги.

– Что с вами стряслось, Бет?

– Все хорошо.

– Хм… И как давно вам настолько хорошо?

– С утра. А вам?

По моим ощущениям, он не походил на человека, у которого отобрали свободный вечер. Это было сродни мазохизму, но в глубине души меня радовало, что я могу это чувствовать: его усталость, опустошенность недавним откатом. Чувствовать, что не мне одной сейчас тяжело.

– Вы рассказывали об этом кому-нибудь? – спросил он, пропустив мой вопрос. – Леди Райс? Милорду Райхону? Подругам?

– Нет.

– Почему?

Я пожала плечами.

– Бет, вы умная девушка, я говорил это, но иногда… Иногда даже умным и сильным девушкам нужна помощь. Хотя бы медикаментозная, если другой вы не примете.

Обожгло. Слова, их смысл, участливый тон. Особенно тон. Грин никогда не говорил со мной так. Как… с пациенткой… Я не была готова к такому. К насмешкам, едким замечаниям – да. Но не к такому.

Захотелось спрятаться, и я натянула на себя покрывало, зажмурилась сильнее. Что-то горячее потекло по щеке, и от этого стало еще хуже. Но и лучше тоже.

– В этом нет ничего постыдного, Бет. Ни в приеме лекарств, ни в слезах. В умеренных дозах и то, и другое пойдет вам на пользу. Возможно, хватит даже слез. Но в лечебницу я вас заберу. По крайней мере на эту ночь. Хорошо? И не скажу ничего милорду Райхону, мы ведь помним о врачебной тайне. Главное, что ваше состояние не является следствием наведенных чар, а в остальном я соглашусь с вашей версией. Вы попали под дождь, у вас сильнейшая простуда, а поскольку решить эту проблему магией в вашем случае нельзя… Да?

– Правда не скажете никому? – прошептала я.

– Правда.

– А лекарство… горькое?

– Сладкое, – в голосе Грина послышалась улыбка. – С мятным привкусом.

Даже умным и сильным девушкам порой нужна помощь. Что говорить о таких никчемных дурочках, как я?

Меня устроили в маленькой палате на третьем этаже, в так называемом тихом крыле, которое курировал лично заведующий. Чуть дальше по коридору в такой же палате лежала Ева Кингслей, но, закутавшись в одеяло и носом уткнувшись в хрустящую от крахмала наволочку, я не думала об этом. В мыслях было другое.

Почему тогда, в моем мире, судьба не назначила мне врачом такого, как Грин? Почему никто не сказал мне так просто, как он сегодня, что нет ничего постыдного в том, чтобы признать свою слабость и принять помощь? Почему никто не вспомнил о пресловутой врачебной тайне, этике или, как бы оно ни звалось, о том, что не позволило бы шептаться за моей спиной, отсекло бы любопытные взгляды и слухи, переползавшие за мной из отделения в отделение?

Грин не отчитывался перед принявшими меня на свое попечение сестрами, но и секретности не нагнетал. Несколько общих фраз. Четкие рекомендации. Нужно понаблюдать, да. Чтобы не возникло осложнений. Возможна аллергическая реакция на ряд препаратов, поэтому пока только покой и обильное питье.

Капли, те самые, не горькие, он принес мне сам и в листок назначений не вписывал. После них тело сделалось легким и в мыслях посветлело, словно порыв свежего ветра разогнал удушливый туман.

Доктор взял меня за руку, с минуту слушал пульс, а затем вынул из кармана низку стеклянных бусинок и намотал мне на запястье.

– Помните волоски из гривы единорога? Один из них тут вместо нити. Считайте альтернативным лечением.

«Снова ставите на мне опыты?» – хотела спросить я, но говорить стало лениво. Если бы не это, поинтересовалась бы заодно, откуда у него бусинки…

– Просто конский волос смотрится не очень, а стекляшки завалялись дома, – и без моих вопросов сообщил он. – Хотя ювелир из меня так себе.

Я бы не сказала. Браслетик вышел симпатичный. И прозрачные бусинки нескольких оттенков голубого, нанизанные последовательно, так что один тон переходил в другой, вряд ли просто «завалялись». А еще браслет делался явно для женщины: это было понятно и по его внешнему виду, и по длине нити, которая не сошлась бы на мужском запястье.

Тогда я и вспомнила о миссис Кингслей. Но, когда собралась спросить о ней, оказалось, что доктор уже вышел из палаты. А я даже за случайный подарок не поблагодарила.

Завтра успею. А сейчас – отдыхать. Закрыть глаза и не думать ни о прошлом, ни о будущем, ни о настоящем. И, пожалуйста, если кто-то там, наверху или в иных сферах, слышит меня, пожалуйста, никаких снов!

…Но бывают и приятные сны.

Такие, что входят украдкой, опускаются на корточки у кровати, трогают заботливо лоб, проверяя, спал ли жар…

– Элизабет, вы спите?

– Сплю, – отвечаю я, не открывая глаз.

– Может быть… Глупо сейчас, но, может, вы хотите чего-нибудь?

– Хочу, – улыбаюсь я. Желания должны сбываться, хотя бы во снах. – К единорогу.

– Значит, пойдем к единорогу.

– И цветы, – говорю, потягиваясь. – Голубенькие такие. Бродиэя, кажется.

– Бродиэя, – повторяет сон.

Гладит по щеке.

– Спите…

И я сплю.

А утром, открыв глаза, натыкаюсь взглядом на перевязанный бумажной лентой букетик голубых звездочек…

Я улыбнулась спросонья, потянулась к букету и лишь затем вспомнила, где нахожусь и как сюда попала. За окном по-прежнему лил дождь, небо было затянуто тяжелыми тучами, и оттого в палате царил полумрак, но сейчас все это уже не имело значения: настроение у меня было не в пример лучше погоды.

К цветам прилагалось письмо – маленький конверт, запечатанный сургучом, хотя никаких тайн послание не скрывало, только обещание: «Увидимся через полчаса. О. Р.». Через полчаса после чего? С какого времени начинать отсчет? Я сняла со спинки кровати часы-кулон, которые повесила в изголовье с вечера, открыла крышку. Ажурные стрелки показывали без четверти десять, и, помня распорядок в лечебнице, я сделала вывод, что проспала и завтрак, и обход.

– Доброе утро, – дежурная сестра заглянула в палату, когда я уже натянула платье. – Как вы себя чувствуете, мисс Элизабет?

Тут меня многие знали как студентку леди Райс, и я знала многих, и эту немолодую, доброжелательную женщину тоже, но в лицо, а не по имени.

– Доброе утро, – отозвалась, опуская обращение. – Хорошо, спасибо. Скажите, доктор Грин…

– У него срочный пациент, – предупредила сестра мое желание встретиться с заведующим. – И сложный, говорят. Уже операционную готовят.

– Но он ведь не запрещал мне выходить из палаты?

– Нет. Наоборот, сказал, что вы, наверное, захотите навестить друга на втором этаже.

– Да, обязательно, – пробормотала я, мысленно коря себя за то, что позабыла о Норвуде.

– Но он это говорил, когда в первый раз зашел, затемно еще, – продолжила сестра. – А когда во второй – сказал, что уже не получится. Ушел ваш товарищ. Доктор сердился, но недолго. Сказал, раз ушел, стало быть, здоров. А студенты у нас частенько сбегают – кому в молодые годы охота бока на казенной койке отлеживать?

Если кому и охота, то Рысь точно не из их числа.

Еще один камень с души.

Оливер появился в десять пятнадцать – ровно через полчаса после того, как я прочла его записку. Если хотел меня удивить, ему это удалось. Впрочем, секрет фокуса он раскрыл сразу же после того, как сообщил мне, что утро доброе, а я прекрасно выгляжу.

– Оповещение сработало, когда вы сломали печать.

– И вы тут же бросили все дела?

– Сегодня выходной, – напомнил ректор. – У меня нет дел, которые нельзя было бы отложить.

– Тогда… к единорогу?

– Я не успел переговорить с доктором Грином.

– Он не будет возражать, – заверила я. – Единороги же целебные. Только у меня верхней одежды нет.

Накануне милорд Райхон переправил меня порталом из комнаты общежития прямо в вестибюль лечебницы. Но телепортироваться на территорию эльфийского посольства равносильно вторжению.

Маг улыбнулся, глаза лукаво блеснули.

– Вы так и не забрали куртку, которую оставили в клубе Огненного Черепа, помните? А еще я захватил зонт. Готовы?

Оливер подал мне руку. Я подхватила полюбившиеся моему чуду цветы.

– Готова.

Погода разбушевалась не на шутку: ливень, ветер, норовивший вырвать у Оливера зонт и заглянуть мне под платье. Но, как сказал ректор, хорошо, что не гроза. В грозу отключают сеть порталов, так как те сбоят из-за атмосферного электричества.

Эльфу, дежурившему у калитки посольства, дождь был нипочем. Струи воды обтекали укрывавший его невидимый кокон, и, судя по тому, как аккуратно лежали на плечах стража длинные белые волосы, ветер тоже не мог пробить защиту. Мне даже показалось, что нелюдь усмехнулся, взглянув на наш зонт. Но, скорее всего, показалось: все знают, каковы эльфы по части эмоций; милорду Райхону жизни не хватит, чтобы достичь такой степени непробиваемости.

Впустили нас без лишних вопросов и никаких леди не приставили. У ректора были определенные преимущества в этом вопросе. Странно, что он не бегал сюда ежедневно.

– Эноре кэллапиа не любят магов моего профиля, – сказал он, когда я спросила об этом. – Зачем лишний раз нервировать чудесное животное?

Увидев меня, единорог радостно заржал и шагнул навстречу, но тут же отступил, заметив ректора, и сердито забил копытами.

– Я же говорил, – вздохнул Оливер. – Мне лучше…

Уйти?

Я укоризненно поглядела на свое чудо: разве можно гостей гнать? Тем более этот угощение принес. Вынула из-под куртки букет, но единорог не сменил гнев на милость.

«Не тот человек, – фыркал он сердито. – Не тот!»

– Все хорошо, – успокоила я ректора. – Он привык видеть меня с доктором и немного растерялся.

Просто растерялся, да, диво дивное? Ты же не испортишь мне свидание? Потому что это тот человек. Для меня – тот.

А для тебя – цветочки. Хочешь?

Взгляд его смягчился, но единорог не потянулся за лакомством. Втянул ноздрями воздух, кивнул одобрительно, а потом толкнул меня мордой в лоб.

Серьезно? Нужно обязательно воткнуть это в волосы? Извращенец! Скажи еще, за корсаж заправить!

Единорог с интересом обдумал это предложение и причмокнул губами: мол, в другой раз, когда платье подходящее наденешь.

С трудом сдерживая смех, я стегнула его букетиком по морде. И зачем ему с такими замашками именно девственницы?

«Свет, – донеслось в ответ. – Свет хороший, чистый. Не колючий».

Аура? А если уже не девственница, свет колючий?

«Колючий, – фыркнул единорог. Затряс головой, будто хотел избавиться от прилипшей к морде грязи. – Много мужчины. Женщина принимает мужчину, берет его свет. Когда мужчина правильный – терпимо. Когда неправильный – колючий. Когда мужчин много… пф-ф-ф…»

Ну да. Когда мужчин много, не могут они все быть «правильными».

А мой свет – он какой? Я же все-таки…

«Вкусный. Сладкий, горький… Разный. Но вкусный».

Я поперхнулась от неожиданности. Он что, питается чужой энергией? Как вампир?

Единорог не обиделся на неудачное сравнение. Только головой покачал, намекая, что мне не понять, как можно впитывать свет аур, не отбирая при этом жизненной силы. А питаться он предпочитал чем-то материальным, о чем не преминул напомнить жалобным ржанием и выразительным взглядом на голубенькие цветочки.

Я выдернула из букетика цветок и, как был, на длинном стебле, воткнула себе в волосы. Смотрелось это, полагаю, нелепо, но смотреть-то никто и не собирался: диво дивное тут же слизало лакомство с моей головы.

А ведь ему нравятся эти цветы. Так не специально ли Каролайн утыкала меня тогда голубыми звездочками? Она ведь знала, куда я собираюсь. Украсила меня, как украшают кремом торт, и прислала в качестве презента?

Единорог печально вздохнул, и, чтобы утешить его, я заткнула за ухо следующий цветок, за что была благодарно облизана…

Фу! Знает же, что мне это не нравится!

– Пф-ф-ф! – смешливо выдохнуло мне в обслюнявленное лицо дивное создание и смачно захрустело зеленым стебельком.

Вредина!

– Вы хорошо ладите, – сказал за моей спиной Оливер.

Единорог дернул ухом, отступил от меня и сердито топнул на ректора. Гнать он его уже не гнал, но и слова не давал.

– Да, – я обняла сварливое чудо за шею. – Мы подружились. Но он очень ревнивый друг. К тому же эти создания не любят мужчин.

– Чем тогда занимается здесь доктор Грин?

– Наблюдает. Один раз взял образцы…

Зловредный эноре кэллапиа громко проржал. Пришлось почесать его за ухом и предупредить, что милорду Райхону не нужны «подарки».

– Элизабет, я хотел поговорить с вами, пользуясь случаем.

– О чем?

– О вашем участии в…

– Давайте обсудим это позже?.. И не садитесь на этот ящик! – успела предупредить я ректора, почувствовав нарастающий гнев единорога.

– Что не так с ящиком? – удивился маг.

– Ничего. Просто… на нем нельзя сидеть…

Несильно ткнула единорога кулаком: чего чудишь, чудо? На Грина ведь тоже фыркал, а тут, глядите-ка, взялся охранять персональное сидячее место!

«Он забавный».

Доктор? Ну да, бывает. Но это не повод топать на Оливера.

«Темный», – неприязненно выдохнул единорог.

Не его вина. Я ему специальность придумала. Поддалась моде на темных магов.

Эноре кэллапиа не поверил. Мэйтин тоже говорил что-то о непостижимости причинно-следственных связей. Возможно, Оливер, со мной или без меня, и не мог быть никем, кроме как специалистом по проклятиям. Но это же не значит, что он плохой? Темные материи как дисциплина изучают не только создание проклятий, но и способы избавления от них. И вряд ли Оливер проклинал кого-нибудь по-настоящему.

Единорог обозвал меня наивной дурочкой.

Проклинал?

Я недоверчиво заглянула в глаза эноре кэллапиа. Будь это правдой, разве терпел бы он ректора рядом?

«Он искупил тьму, – дыхнули мне в ухо. – Сильный… Но трудный. Закрытый».

Работа у него такая. Сам, поди, не рад своей замкнутости, но как иначе на подобной должности?

Диво дивное выдало сумбурный поток мыслеобразов: что-то о людях, которые сами себе усложняют жизнь, да еще и являются, такие трудные и колючие, к мирным единорогам и аппетит портят. В подтверждение последнего заявления выхватил у меня оставшиеся цветы и сжевал, всем видом демонстрируя, что это не доставляет ему удовольствия.

– Элизабет, мне все же нужно с вами поговорить, – сказал так и не рискнувший никуда присесть ректор.

Единорог вместо того, чтобы снова на него топнуть, прислушался.

– У меня вошло в привычку начинать день с ваших заметок, сверять по ним собственные воспоминания…

– Что-то еще изменилось? – насторожилась я.

– Виктор Нильсен. Я не помню такого студента. С утра повидался с несколькими преподавателями с кафедры прикладной некромантии – они пока не забыли. Только во мнениях не сходятся: одни говорят, что он перевелся, другие – что вообще бросил учебу. Хотел поговорить с Грином, Нильсен ведь был его пациентом, но доктор занят.

– И, скорее всего, думает, что Виктор уехал после того, как он не дал ему разрешения на практику, – вздохнула я. – Времени все меньше.

– Да. Потому и не хочу тянуть с этим разговором. Профессор Гриффит работает над книгой памяти, обещает закончить к концу следующей недели. До этого момента вы будете под усиленной охраной, и, если библиотекарь посмеет к вам приблизиться, мы его поймаем. Но если… Если мы не найдем преступника, а задумка Гриффита не увенчается успехом и записи не остановят изменений… Уезжайте. Я вас прошу, пожалуйста.

Я спрятала лицо в шелковистой гриве.

– Хорошо.

– Обещаете?

– Да. Но по-прежнему не хочу обсуждать это сейчас.

Единорог мотнул головой, посмотрел на ректора и недовольно оттопырил губы: сказал, что хотел, – можешь уходить. А когда маг никак на это не отреагировал, толкнул меня в плечо: отойдем, мол, подальше, а то стоят тут всякие, подслушивают, подсматривают, а нам посекретничать нужно…

Секреты, ага. У кого-то лоб в основании рога чесался – огромнейшая тайна. И шею еще погладить, и спину между лопатками… да-да, вот здесь… А что, говоришь, доктор сделал с образцами? Серьезно? Ну дает! Молодец! А то эльфы только и могут, что цветочки ценным материалом удобрять… Видела цветочки? Красивые? Во-от, теперь знаешь, кто старается…

Он дурачился, смешил меня, уводя от серьезных тем и невеселых мыслей, и я была безмерно благодарна ему за это. И так же безмерно горда. Что бы ни лезло порой в мою дурную голову, я не никто, не пустое место, раз уж дивный эноре кэллапиа, пренебрежительно фыркающий на ректоров и меняющий девиц подле себя чаще, чем иные ловеласы, считает меня достойной дружбы. Грустинки, прячущейся в его глазах под искристым смехом, я старалась не замечать. Ни к чему. Только радость, тепло, мягкая шерсть под моей рукой. И музыка. Легкая, незамысловатая песня пастушьей дудочки, летящая над сочными лугами…

Я не сразу поняла, что эта музыка звучит в реальности, и, только когда единорог навострил уши, обернулась туда, где, позабытый нами, стоял Оливер. Прислонившись к стене, он насвистывал привлекшую наше внимание мелодию… На чем, интересно?

Заметив интерес эноре кэллапиа, ректор свистеть перестал, демонстративно звякнул связкой ключей и спрятал их в карман.

– Элизабет, мне жаль отвлекать вас от вашего друга, но пора возвращаться.

Единорог растерянно затряс головой. Посмотрел на меня, и я виновато развела руками: я не могу указывать главе академии, что делать. И нет, я не буду просить его еще посвистеть.

– Вам удалось его заинтересовать, – сказала я Оливеру, когда мы вышли.

– Полагаете, этого хватит, чтобы он не прогнал меня в следующий раз? – улыбнулся маг.

Я вспомнила взгляд своего чуда, которым он провожал нас, и уверенно кивнула:

– Не прогонит. Но репертуар нужно расширить.