Глава 38

Ночь и первую половину следующего дня Оливер провел в лечебнице. Сидел на стуле у постели племянника. Вокруг Джереми сновали доктора и сестры, но заговаривать с его дядей не решались. Меня самой хватило лишь на то, чтобы дойти до палаты, открыть дверь и смотреть на неестественно прямую спину ректора. Войти и взглянуть ему в лицо я не отважилась.

Даже Крейг его не беспокоил. Сказал, пока говорить не о чем.

Грин, с утра ведший прием, разобравшись с пациентами, поднялся на третий этаж и, остановившись рядом со мной, заглянул в палату, неодобрительно покачал головой, но вместо того чтобы попытаться вразумить Оливера, выдал флегматично:

– Свалится – устрою в соседней палате.

– А если не свалится? – спросила я.

– На стуле поспит. Подсказать вам, где можно раздобыть еще парочку на всякий случай?

Кровь прилила к лицу и тут же отхлынула.

– Сама найду, если понадобится. У меня есть опыт.

Грин усмехнулся.

– Хотите прогуляться? – предложил без вступлений. – К единорогу?

– Сейчас? – опешила я. – Когда тут такое?

– А что тут? – фальшиво удивился он. – Милорд ректор страдает у постели родственника, состояние которого, как я еще вчера сказал, стабильно. Операция прошла успешно, но, чтобы увидеть результаты, нужно время. Однако, если кто-то решил уморить себя бессонницей и голодом на пустом месте, не вижу причин ему мешать. Я тоже прикинулся бы страдальцем, чтобы не искать виновника. Это ведь может быть опасно, куда опаснее, чем недосып и истощение.

Хотелось ответить ему на обвинения в адрес Оливера, высказанные с такой издевкой, но от возмущения я не могла подобрать слов.

– Считайте до трех, – шепнул мне доктор.

Только после этого до меня дошло, что все сказанное ранее было произнесено громко и четко прямо у приоткрытой двери в палату, и милорд Райхон не имел ни единого шанса не услышать.

Раз. Два…

На «три» дверь распахнулась, с силой ударившись о стену.

Оливер, бледный, осунувшийся за ночь, мазнул по мне мутным взглядом и вперился в Грина.

– Вы действительно думаете…

– Нет, – не дал ему закончить целитель. – Но начну, если не докажете обратное.

– Докажу, – выдавил сквозь зубы ректор.

– Сначала идите домой. Поешьте и отдохните. Сейчас от вас толку мало.

– Я в полном порядке.

– Вы не в порядке, – отчеканил Грин. – И, начиная спорить, только подтверждаете это.

Осмысление услышанного далось Оливеру не без труда.

– Вы правы, – нехотя согласился он. – Пойду к себе. Сообщите немедленно, если Джерри очнется или появятся другие новости.

– Обязательно, – пообещал Грин. Проводил ректора взглядом, а когда тот скрылся из виду, обернулся ко мне. – Проблема решена, можно вернуться к моему предложению.

– Вы… – у меня снова не было слов.

– Я? – с любопытством приподнял бровь доктор.

– Вы невозможны! – выпалила я, потому что в этот момент Грин вызывал у меня массу самых разных эмоций, от злости до восхищения, и определиться, какое чувство сильнее, в самом деле было невозможно. – Не пойду я с вами никуда! – Подумала и уточнила: – Сегодня.

– Замечательно, – неожиданно довольно отозвался он. – Значит, я тоже отправлюсь домой и наконец-то высплюсь. Ведите себя хорошо, Бет, и постарайтесь, чтобы из-за вас или кого-то из ваших знакомых меня опять не лишили отдыха.

– Постараюсь, – буркнула я. – Кошку покормить не забудьте.

Сама я отдыхать не планировала. После обеда забежала в общежитие, переоделась и пошла к Саймону. Мы не виделись несколько дней, а случилось за это время достаточно, было о чем поговорить, да и просто размяться не мешало бы. Но не успела я отойти от общежития и на сто шагов, как дорогу мне заступил Рысь. Вышел из боковой аллейки и остановился, глядя на меня, словно ждал, когда я сама брошусь к нему на шею.

Долго ждать я не заставила. Бросилась. Ткнулась носом в грудь и стояла так, стояла…

– Ты еще под охраной? – шепотом спросил друг.

– Угу.

– Хорошо, – хмыкнул он. – Значит, где-то поблизости вертятся агенты, которые мне сейчас люто завидуют. Но давай не будем их слишком сильно дразнить. И… спасибо.

– За что? – удивилась я.

– За тебя. Думал, ты и говорить со мной не захочешь. Испугаешься или…

– Дурак ты, Рысь.

Правду сказать, я опасалась, что он сам не захочет общаться со мной как с первопричиной всех бед, и обрадовалась, что опасения не оправдались.

– Я не могу ничего с тобой обсуждать, – предупредил друг. – Ни того, что было в библиотеке, ни сегодняшний случай. Это временная мера, неприятная, но необходимая, поверь. Меня вообще должны были отстранить, а инспектор, наоборот… Он мне место предложил, представляешь? Не просто стажировку, а работу. Учиться продолжу по направлению от полиции. Не нужно из-за стипендии переживать, и жалование, небольшое, но будет. Учеба по свободному графику, а практика – по месту службы…

Была ли удача Норвуда следствием прозорливости инспектора, разглядевшего в парне перспективного сотрудника, или божьим промыслом, но друг казался счастливым, и я радовалась вместе с ним.

Еще одна радость поджидала меня в корпусе боевиков, по которому мне пришлось побродить, разыскивая Саймона.

Нашелся он не в тренировочном зале и не в пустой аудитории, где имел привычку засиживаться, проверяя контрольные, а в самом неожиданном для себя месте – на кафедре. За столом. Стол, как выяснилось позже, ему только утром выделили, чем официально признали за вчерашним аспирантом и позавчерашним студентом гордое звание преподавателя. Правда, со «вчера» прошло уже пять лет, не говоря уж о «позавчера», но у аксакалов магических наук память хорошая, и Саймон мог еще пару десятилетий числиться у них желторотиком, посему столу, к слову, маленькому, поцарапанному и засунутому в дальний угол общей преподавательской комнаты, он несказанно обрадовался, с момента окончания занятий сидел тут и с ним, со столом, за это время успел сродниться настолько, что я всерьез заподозрила, что тренировки у нас сегодня не получится.

Впрочем, о столе я узнала не сразу. Начал Саймон со ставшей уже ритуальной фразы «Я помню». Потом спросил, как дела, и я коротко рассказала ему последние новости, начиная с пожара в библиотеке и заканчивая происшествием в ректорской приемной. Официальные версии событий боевик уже слышал; узнав неофициальные, нахмурился. Что-то подобное он, по его словам, подозревал, но надеялся, что подозрения не подтвердятся. Саймон предложил открыться ректору и Крейгу, рассказать об именах на его груди – возможно, это и другим дало бы способность помнить. Но я эту идею не поддержала. Не было гарантий, что у меня получится еще раз «врезать» в чью-либо память ускользающую реальность. А если получится… Шрамы с тела свести непросто. Как и с души. Что, если не удастся найти библиотекаря и обратить произошедшие перемены? Кому тогда нужны воспоминания о том, чего не вернуть? Саймон, поразмыслив, со мной согласился. А заметив, что я совсем сникла, представил мне Свой Собственный Стол.

Нельзя было не отметить наличия у судьбы некого компенсационного механизма. Место в полиции для Норвуда и стол для Саймона смотрелись именно такой компенсацией. А самой мне, чтобы вернуть растраченный за последние дни оптимизм, хватило двухчасовой тренировки и дружеской беседы.

Жаль, слов не хватило, чтобы объяснить Саймону, как я нуждаюсь в наших встречах.

– Чувствую себя бесполезным, – сказал он, прощаясь. – Даже не знаю, что могу сделать.

– Не хотите снова собрать «Огненный Череп»? – предложила я серьезно.

Он так же серьезно обещал подумать.

Утро.

Завтрак. Лечебница. Пустой стул в палате мистера Адамса. Умиротворенное лицо Джереми, теперь казавшееся даже красивым. Леди Пенелопа со своими роженицами. Ее набежавшие невесть откуда студенты, вспомнившие о скорых экзаменах. Из наполнившегося гвалтом кабинета меня спас Грин, вызвав для «особого задания», а шумные студенты, умолкшие при его появлении, наконец-то обратили на меня внимание и успели позавидовать, пока я шла к выходу…

– Зачем вам это, доктор? – спросила я, вдоволь наобнимавшись со своим чудом. – Один раз мы взяли образцы, один раз вы их даже использовали. Но в целом – в чем смысл ваших исследований?

Я просто не знала, о чем с ним говорить. А то, что он сидит молча на своем ящике и смотрит на меня, начинало… раздражать, наверное…

– Цель – изучение влияния эноре кэллапиа на людей на энергетическом уровне, – отчитался целитель. – Я отслеживаю изменения в вашей ауре.

– Как? Мне говорили, что из-за блокировки дара мое энергетическое поле аномально спокойно.

– Оливер Райхон говорил?

– Инспектор Крейг.

Судя по тому, как скоро Грин избавился от скептической ухмылки, инспектор в таких вопросах был более чем компетентен.

– Это верно лишь в отношении магического поля, – все же не согласился доктор. – Но есть еще аура жизни, ее и оцениваю. И… ваша взяла. Мне нравится приходить сюда. Вы это хотели услышать? Мне нравится, вам нравится. Без меня вы сюда не попадете, а меня без вас единорог дольше пары минут не потерпит.

Разговор не клеился, поэтому, когда открылась дверь и в жилище единорога вошел эльф, я сначала обрадовалась ему и только потом задумалась, что этот эльф тут забыл.

– Здравствуй, Илси, – легким поклоном приветствовал меня он. Вежливо улыбнулся соскочившему с ящика целителю: – Доктор Грин? Леди Каролайн много о вас рассказывала.

Доктор поклонился. Я насторожилась. Матримониальные планы Грайнвилля плохо сочетались со знаками внимания, которые означенная леди оказывала Грину, и, будь это действительно дамский роман, поводов хватило бы на эпическую битву.

Единорог, подсмотрев мои мысли, фыркнул, подошел к эльфу и ткнулся тому в плечо мордой, будто собирался поделиться подсмотренным. Но Грайнвиль сплетничать не пожелал, а чтобы на него не обижались за невнимание, ласково почесал ябеду в основании витого рога. Грин издал удивленный возглас, а до меня наконец дошло, что во всем этом не так: за юную девственницу Грайнвилля даже со спины не примешь.

– Значит, это правда, – проговорил, справившись с изумлением, целитель.

– Правда, – ответил эльф. – Вы не оставите меня с моим другом, доктор?

– Конечно, – согласился Грин. – Пойдемте, Бет.

– Вы не поняли, – Грайнвилль покачал головой. – Друг, с которым я хочу пообщаться, – Элизабет.

Целитель перевел на меня вопросительный взгляд, и я кивнула: да, это мой друг. Пусть до сего дня я неоднократно сомневалась в этом, но у меня больше нет причин не доверять тому, кому эноре кэллапиа разрешает чесать ему лоб. Но каким образом он, будучи мужчиной, «колючим», может так тесно общаться с единорогом? Как я знала, для эльфов дивные создания в этом вопросе исключений не делали.

– Таких, как я, называют говорящими с миром, – сказал Грайнвиль, когда за Грином закрылась дверь – Эноре кэллапиа не видят в нас ни женщин, ни мужчин, ни целомудрия, ни разврата…

– Пф-ф-ф! – не согласился единорог.

– Видят, но не придают этому значения, – исправился эльф. – Мы одинаково чувствуем мир – это главное.

– Ясно, – усмехнулась я, прикидывая, сам ли он догадался, о чем я думаю, или меня единорог сдал. – Я никогда не слышала о говорящих с миром.

– Это тоже не тайна, – сказал эльф, словно продолжал наш предыдущий разговор. – Люди изучают нас, наш язык и культуру, но многое проходит мимо них. Говорящие не несут вашему народу ни угрозы, ни выгоды, поэтому неинтересны. Упоминания о таких, как я, можно найти в ваших учебниках, но чаще они встречаются в сказках и легендах.

И, судя по всему, Грин эти сказки читал. Нужно и мне заняться изучением мифологии. Кажется, там можно найти больше ответов, чем в научных трудах.

– Что еще умеют говорящие? – спросила я эльфа.

– Мы чувствуем мир, – пожал он плечами. – Но не можем влиять на происходящее в нем. Мы лишь созерцатели. Бесполезный дар с вашей точки зрения.

– А с вашей?

– Это приятно, – сказал Грайнвилль, подумав. – И помогает в общении. Похоже на эмпатию, но иной принцип формирования ощущений. Я не улавливаю эмоций отдельного существа, но чувствую, как реагирует на него мир.

Он умолк и долго смотрел на меня, прежде чем сказать то, из-за чего просил Грина нас оставить:

– Ты заставляешь мир волноваться, Илси. Он даже из-за изменяющейся реальности так не волнуется. А еще я помню твои слова. Ты сказала, что должна его спасти. И я думаю, он этого ждет.

– И?

– Это все. Я решил, что должен тебе сказать, если ты не знаешь или забыла.

Забудешь тут. Я тяжело вздохнула… Вздрогнула и ошалело уставилась на Грайнвилля.

– Что ты сказал об изменяющейся реальности?

– Что мир реагирует на это не так остро, как на тебя.

– Но откуда? Откуда ты знаешь? Чувствуешь? Или…

– Чувствую. И «или» тоже. Наши маги заинтересовались происходящим в академии и пришли к выводу, что кто-то спровоцировал искажения.

– И вы никому не сказали?!

– Нас не спрашивали, – удивился моему негодованию эльф. – А мы не вмешиваемся в ваши дела.

– Но изменения могут отразиться и на вас тоже! Нарушен ход событий, искажения коснутся каждого!

– В какой-то мере, – согласился он. – Но наш народ не настолько связан с вашим, чтобы изменение судьбы одного из людей существенно повлияло на нашу жизнь.

– Так вы думаете, что кто-то из людей изменил свою судьбу? – спросила я, успокаиваясь и решив хотя бы информацией разжиться, раз уж помогать нам эльфы не собираются.

– Да. Один человек, одна судьба. Искажению подвергся короткий промежуток времени. От двадцати до пятидесяти лет.

– Это, по-твоему, короткий?

– По-моему, короткий, – кивнул он. – Но для человека – целая жизнь.

В следующие полчаса я окончательно убедилась, что с эльфами каши не сваришь, а если что и получится, лучше скормить это варево врагу, дабы издох в муках. Искажения они заметили, причину их определили, но человеческую магию они не изучают, запрещенную – тем более, а все, что связано с драконами, – или не наше, людей, дело, или, наоборот, наше, но эльфы об этом знать ничего не знают. Не только говорящие с миром, все они – созерцатели. Но я все же собиралась рассказать о том, что узнала, Оливеру.

О Грине за время затянувшегося, но бесполезного разговора я позабыла, а между тем доктор честно дожидался меня у ворот под начинавшим накрапывать дождиком. В компании леди Каролайн, естественно. Будучи оба телекинетиками, они развлекались, отгоняя от себя дождевые капли. Видно, решили порисоваться друг перед другом и наплели такого, что в глазах рябило: двойной контур, опора на воздух, концентрация на вертикально движущихся объектах, каждый из которых нужно зафиксировать в полете и отодвинуть на заданное расстояние…

В тот же миг, как я осознала, что вижу чужие чары, все пропало. Остался только дождь. И пустота, которую я вдруг почувствовала так остро, что пришлось закусить губу и зажмуриться с силой, чтобы не расплакаться.

– Что-то случилось, Бет?

Я выдавила улыбку и покачала головой.

Все хорошо, доктор. Как всегда.

В ректорской приемной на месте секретаря сидела незнакомая мне женщина неопределенного возраста. Не определялся он в интервале от «тридцать с хвостиком» до «столько не живут» – в зависимости от того, хотела ли обладательница миниатюрной фигурки, длинного носика и льняных буклей добавить себе годков для солидности с помощью огромного количества белил и румян или же, напротив, молодилась таким образом.

В нежно-сиреневом костюмчике, украшенном без меры рюшами, смотрелась она в строгом интерьере приемной фиалкой, неведомо как расцветшей на гранитной плите. Но только я, поздоровавшись и представившись, хотела пройти мимо нее в кабинет ректора, фиалка перевоплотилась в гибрид змеи и овчарки, обладающий к тому же некими магическими способностями, позволившими ей выстроить между мной и дверью Оливера невидимую стену, чтобы вдоволь на меня пошипеть и полаять. Высказав все, что думает о невоспитанной молодежи вообще и обо мне в частности, дама пыталась записать меня на прием к милорду Райхону «в будущий вторник и не раньше». Я отказалась. Лжефиалка немного подумала и милостиво разрешила подождать, пока она освободится, чтобы доложить о моем приходе, после чего принялась с важным видом перебирать бумажки. Скандалить не хотелось, и я собиралась дождаться, пока она наиграется во владычицу врат, но внезапно вспомнила, что являюсь штатным протоколистом специальной комиссии, о чем немедленно сообщила запудренной даме. Та враз превратилась из овчарки в курицу и закудахтала, что знать не знает ни о каких протоколистах, но, если таковые имеются, милорд ректор должен был поставить ее в известность. Раскрыла толстый блокнот и уставилась на первую страницу. По затянувшейся паузе стало понятно, что если не о протоколисте, то о некой Элизабет Аштон эту клушу точно предупреждали.

Стена исчезла, и я беспрепятственно прошла в кабинет.

Оливер работал. В прямом смысле с головой закопался в бумаги, так что от входа видна была только его макушка.

– Добрый день, Элизабет, – поздоровался он, не поднимая головы. – Простите, мне нужно еще минут десять, чтобы закончить… или двадцать… Без Джерри я совсем запутался…

– Доктор Грин говорит…

– Да, я был в лечебнице, – судя по уверенно звучащему голосу, с потрясением милорд Райхон уже справился и не позволял себе раскиснуть снова. – Он выкарабкается, не сомневаюсь. Но я к тому времени рискую сойти с ума без толкового секретаря. Видели, какое сокровище подыскал мне мистер Крафт?

Делиться впечатлениями от «сокровища» я не стала. Присела в кресле у чайного столика и задумалась о жизни, в которой все так сложно и перепутанно.

Освободился ректор через полчаса. Может, и не закончил всё, что планировал, но сгреб решительно бумаги и отодвинул на край стола. Поинтересовался, не хочу ли я кофе, а узнав, что хочу, спросил, не возьму ли я на себя труд его сварить, так как доверять эту миссию даме в приемной ему не хотелось.

Известие об осведомленности эльфов его не удивило, а мои выводы, что ту осведомленность можно только принять к сведению, были в целом одобрены. Говорить снова стало не о чем, но Оливер сказал, что назначил на сегодня совещание комиссии, и предложил переждать оставшиеся два часа у него, если у меня нет других дел.

Дел у меня не было. А к кофе нашлось печенье и раскрошившийся шербет в мятом бумажном пакете.

– Расскажите что-нибудь, – попросил ректор, устроившись в соседнем кресле. – Неважно, о чем, только не о… Как прошел день в лечебнице? Или…

– Вы когда-нибудь видели лавандовое море? – спросила я и сама не поняла, откуда взялся этот вопрос. Может, навеяло цветом наряда временной секретарши.

– Однажды. Был проездом в одной из южных провинций, и мне порекомендовали как местную достопримечательность. Красиво.

– Наш загородный дом стоит посреди такого моря, – улыбнулась я, вспоминая. – Отец сделал маме подарок к моему рождению. С тех пор там на мили вокруг ничего не растет, кроме лаванды. Папа говорит, что он самый бездарный аграрий королевства.

– Лорд Арчибальд? – уточнил Оливер так, словно заподозрил у меня наличие еще одного отца.

– Он производит впечатление сурового и жесткого человека, да?

– Не то чтобы…

– Да. Он такой. С некоторыми людьми. Не всех же одаривать лавандовыми полями?

– Не все этого и заслуживают, – согласился ректор. – Но вас он, полагаю, подарками не обделяет.

– Ага. Однажды подарил мне целую яблоню.

– Любите яблоки?

– Не очень. Но на той яблоне висели качели.

На той яблоне и на другой тоже. Человеку не так много нужно для счастья. Иногда даже двум разным людям, оказывается, нужно одно и то же. Или все-таки не настолько разным? Или не двум?

Я рассказывала еще и еще, как тогда, в палате Норвуда, не чувствуя границ между собственной памятью и воспоминаниями Элизабет, а сама думала о родителях, уже не понимая чьих, и о магии.

Осознание. Первый опыт. Первые уроки.

Дар. Талант. Способности. Не три определения одного и того же, а три составляющие.

Дар есть у каждого мага. Он определяет умение человека взаимодействовать с преобразовательной энергией потоков.

Талант – то, к чему лежит душа. Область магии, в которой твой дар откроется лучше всего. При поступлении в академию нас заставили пройти десятки тестов, чтобы помочь определиться с выбором. Кто-то, как Сибил, знал свое предназначение еще до прихода сюда: провидцы отличаются от прочих магов, как совы от дневных птиц. У Мэг проявился талант к целительству. А я так рвалась на боевой, что не обратила внимания на другие результаты. Сейчас же надеялась, что я все-таки целитель.

Способности определяются направленностью фигур и плетений, которые тебе легче всего даются…

Размышления эти я продолжила и на совещании экстренно собранной комиссии. Тем паче для меня ничего экстренного и даже нового там не было. О магии думать было приятнее, чем вспоминать произошедшее с Джереми Адамсом или несколькими днями раньше с Норвудом.

Так вот, таланты и способности.

Обычно маг выбирает специальность, следуя за талантом. Но если не уверен или сомневается, что его талант будет востребован, идет туда, где сможет реализовать способности.

Вот Оливер – мастер проклятий со способностями телепортера. Пространственная физика, геометрия… еще что-то там пространственное. Высокая точность ориентирования на местности и отличный вестибулярный аппарат. Не сложилось бы с темными материями – подался бы в транспортники, настраивал бы каналы телепортационного сообщения.

А Грин – целитель со способностями телекинетика. Не пошел бы в медицину – мог заниматься такелажными работами.

Я даже придумала, как бы они с Оливером работали вместе. И вывеску себе представила: «Райхон и Грин, портальные грузоперевозки».

На этот месте меня ненадолго отвлек Крейг, и я задумалась и о нем тоже. Какой у него талант, способности и специальность согласно диплому – я не знала, но, рассудив, что Олли и Эд при всех их достоинствах с такой серьезной фирмой не справятся, назначила инспектора исполнительным директором. Себя записала в секретари. Все равно ничего другого не умею…

Совещание?

Да, люди вокруг о чем-то совещались. Я ловила обрывки разговора, но улов был небогат. Книга Гриффита будет готова через пять дней, и меня усадят писать. Кровью. После того, сколько крови недавно пришлось смывать с рук, это не вызывало ни страха, ни брезгливости. А пока книги нет, остается ждать библиотекаря, который придет меня убивать…

– Еще вопросы? – Оливеру наскучила пустая болтовня, и он решил закончить собрание, которое не стоило и начинать.

– Если позволите, милорд, – подала голос леди Пенелопа, как и я, на протяжении совещания думавшая явно о чем-то другом. – Что бедняжка Лидия делает в вашей приемной? Эта особа…

– Эта особа – единственный человек, хоть что-то смыслящий в делопроизводстве и не занятый на данный момент другой работой, – несколько резко отреагировал ректор.

– Но она распугает вам всех посетителей.

– Вот и прекрасно.

Я сообразила, что они говорят о фиалко-овчарке, но чем она так страшна, не поняла.

Покинув вместе со всеми зал совещаний, притормозила в приемной, со стороны присматриваясь к дамочке в рюшах. Та провожала уходивших магов. Брезгливо покривилась на изуродованное лицо Гриффита. Улыбнулась в ответ на улыбку Брока. Нахмурилась при приближении леди Райс. Кивнула пожелавшей ей всего доброго мисс Милс, а после долго и сосредоточенно чесала нос. Ничего страшного и даже странного.

Я пожала плечами и пошла к выходу, по пути не забыв попрощаться с секретаршей.

– Ага, – она подозрительно прищурилась. – Уморила ребеночка?

Я шарахнулась от стола, хапнула ртом воздуха, но тот горьким комом застрял в горле.

– Уморила, – припечатала секретарша. И захлопала растерянно ресницами: – А нового где взяла?

Сумасшедшая.

Я вылетела из приемной. Тяжело привалилась к стене в коридоре и перевела дух.

Однозначно сумасшедшая.

Зажмурилась. Уши заложило… как тогда от визга…

«Она же сумасшедшая! Ребенка! Украла! Ее в психушке запереть надо!»

– Что случилось, Элизабет? – подошла ко мне мисс Милс. – Лидия вам что-то сказала? Не обращайте внимания. Она странноватая, но безобидная.

– Что с ней не так?

– О, старая история! – махнула рукой драконша, и я подумала, что в последние дни только и узнаю старые, совершенно несекретные истории, до которых прежде мне и дела не было. – Лидия училась у профессора Крафта, когда тот еще не был проректором. А потом… Не знаю подробностей, какой-то несчастный случай. Ошибка в заклинании, ментальный удар… Иногда она вполне нормальна, если не замечать ее безвкусных нарядов, а иногда немного чудит. Мистер Крафт считает себя виноватым в том, что с нею случилось, вот и держит ее при себе столько лет. А сегодня у бедняжки настоящий праздник – она стала секретарем ректора, пусть и временно. Неудивительно, что разволновалась и могла что-то…

Объяснения не помогли.

Умом я понимала, что не нужно зацикливаться на словах чудаковатой секретарши, но разбуженную этими словами память голос разума не заглушил.

Даже то, что Оливер догнал меня через пять минут после того, как я покинула главный корпус, не подняло настроения, и вместо прогулки я попросила ректора телепортировать меня к общежитию. Накапала себе успокоительных капель, для верности увеличив дозу, и завалилась в постель.

Снились мне, вопреки опасениям, не кошмары. Снилась мне процветающая фирма портальных грузоперевозок «Райхон и Грин».

По деревянному настилу отправной площадки бродил, утопив руки в широких карманах робы, Оливер Райхон, качал обритой наголо головой и ругал заказчиков, проплативших доставку негабаритного груза.

В углу площадки сидел на стуле обряженный в серую хламиду Эдвард Грин. Курил трубку, задумчиво чесал длинную седую бороду, сверлил взглядом тот самый негабаритный груз – накрытое брезентом бесформенное нечто – и шептал удрученно: «Ты не пройдешь».

Белинда в коротеньком платьице и с огромным бантом на голове прыгала вокруг Грина, ловила пускаемые им колечки дыма и пыталась надеть себе на палец.

Под брезентом что-то шевелилось. Где-то, не умолкая, звонил телефон. А вокруг площадки клубился густой сизый туман.

«Вы должны это записать», – строго велела мне, появившись из тумана, мисс Милс.

«Ага. А как же! – сказала ей я. – А вдруг оно сбудется?»

«Ну и пусть сбывается, – разрешил туман голосом Крейга. – Что плохого? Все живы, все здоровы, все счастливы»…

Поутру я долго еще подхихикивала, вспоминая то бритоголового ректора, то бородатого доктора. Когда после обхода Грин зашел к леди Райс, сдержаться было особенно трудно.

– С вами все в порядке, Бет? – поинтересовался он, спровадив наставницу из кабинета за какими-то выписками.

– Угу, – промычала я, стараясь задавить неуместную улыбку.

– А со мной? – целитель поглядел на свое отражение в темном стекле, закрывавшем полочки с готовыми снадобьями. – Вы так смотрите, словно у меня рога выросли.

– Борода. В смысле, думаю, пошла бы вам борода.

Грин пристальнее всмотрелся в стекло.

– Вряд ли, – проговорил с сомнением. – Но можно попробовать.

– А трубка? – задалась я новым вопросом. – Вы ведь не курите? А курили когда-нибудь?

– Давно. Курил около десяти лет. Там, где я жил до академии, это считалось своеобразным признаком взрослости. Тут были уже иные мерила, но бросить удалось только к пятому курсу.

– Ясно, – кивнула я.

Пятикурсникам обычно от двадцати одного до двадцати трех, смотря в каком возрасте их приняли в академию. Минус десять лет… Где это так взрослость демонстрируют?

– Миллардский воспитательный дом, – удовлетворил мое любопытство доктор.

– Ясно, – повторила я. Поняла, что он ждет какой-то реакции, и пожала плечами: – Рога у вас по-прежнему не выросли.

А на что он рассчитывал? Леди Аштон, узнав его «тайну происхождения», должна была высокомерно сморщить нос? Или перевоплотиться в копию одной рыжеволосой девицы и восторженно захлопать глазками? В специализированные воспитательные дома переводили из приютов одаренных детей. Там они получали начальное образование и учились контролировать силу. После их, как правило, ждали профильная школа и трудоустройство по распределению. В высшие учебные заведения попадали единицы. Стипендию в Королевской академии мог получить только очень талантливый и упорный ученик. А то, что после окончания учебы он за каких-то двадцать лет стал заведующим лечебницей при этой самой академии… Да, пожалуй, второй вариант уместнее. Но гениальность Грина – факт общеизвестный, и я не видела смысла бурно реагировать на каждое его новое подтверждение.

Да и не успела бы: вернулась леди Пенелопа, принесла нужные заведующему выписки, и он ушел. С его уходом пропало отчего-то и навеянное сном беззаботное настроение.

К вечеру пришел в себя Джереми Адамс. Он еще находился под действием лекарств и восстанавливающих заклинаний и большую часть времени спал, но это был именно сон, а не болезненное забытье. Оливер наконец-то полностью уверовал, что жизни его племянника ничто не угрожает, и смог спокойно заняться подготовкой к грядущим праздникам.

Я решила, что и мне неплохо было бы заняться тем же, раз уж в расследовании затишье, а у Грина нет времени на походы к единорогу. Купила новые перчатки. Осчастливила приглашением Сибил. Заказать новое платье я уже не успевала и в назначенный день надела хорошо забытое старое, изумрудно-зеленое. Оно неплохо сочеталось с надетым сверху оливково-серым жакетом и подобранной в тон ему шляпкой из мягкого фетра.

Из общей цветовой гаммы выбивался только браслет из голубых стекляшек, но я натянула его повыше и спрятала под рукав.