Глава 48

Дракон улыбался. Смотрел с ехидцей, склонив набок увенчанную короной шипов голову.

– Тебе что-то не нравится? – спросила я у него.

Мне и самой не нравилось. Платье слишком нарядное для будней. Волосы уложены слишком тщательно. Розовая пыльца румян на бледных щеках, аромат духов: жасмин и фиалка, немного ванили, – все слишком.

– Я иду к леди Пенелопе, – сообщила я дракону. – Я и Оливеру вчера сказала, что пойду, и планы из-за тебя менять не собираюсь.

Мэг ушла раньше, и никто не мешал этому странному разговору. Но, как я ни старалась, убедить нахально лыбящегося ящера, что я собираюсь к наставнице, мне не удалось. Как тогда убедить себя?

Тем более зная, что это не так.

Настроение у погоды было такое же, как у меня. Когда я выходила из общежития, накрапывал мелкий дождик, но через пять минут он прекратился, и выглянуло солнце, а к тому времени, как я добралась в лечебницу, поднявшийся ветер снова согнал разбредшиеся по небу облачка в огромную темную тучу, накрывшую академгородок. Поэтому леди Пенелопа первым делом спросила, взяла ли я с собой зонт, а уже потом поинтересовалась, зачем я пришла. Ответ был придуман заранее: мне неинтересно заниматься в группе фармацевтов, и, если наставница не возражает, я продолжу учебу и подготовку к оставшимся экзаменам под ее чутким руководством. Наставница не возражала. Дала переписать свой новый график дежурств и откорректированное расписание занятий на факультете. И отправила обратно в общежитие.

– Учеба никуда не денется, Элизабет, – сказала она мне строго. – И экзамены вы сдадите. Но сейчас займитесь собой. Мне не нравится ваше состояние. Вы нормально спите? Завтракали сегодня? Уверена, что нет. Дать вам настойку для аппетита?

В результате я сама сбежала от заботливой целительницы и улепетывала так, что чуть не пролетела мимо кабинета заведующего. Возможно, так было бы и лучше, но я все-таки остановилась и постучалась. Не дожидаясь ответа, толкнула дверь.

Никого.

Вошла. На цыпочках приблизилась к столу, на котором заметила знакомый блокнот. Пролистать бы его, пользуясь случаем, не появилось ли новых рисунков…

– Доброе утро, мисс Аштон, – послышалось за спиной.

Я виновато вздохнула: второй раз попадаюсь на проникновении, хоть, правда, без взлома.

– Доброе утро, доктор, – сказала, не оборачиваясь.

– Вы по делу или?..

– Поверите, если скажу, что случайно проходила мимо?

– Если вы этого хотите – поверю.

Смеется?

Я развернулась, готовясь к драконьей ухмылке, и опустила глаза, наткнувшись на серьезный взгляд.

– Я хотела… поблагодарить за подарок.

Поблагодарить и уйти. Ни к чему ему мои проблемы. А к единорогу можно ходить с Оливером. Даже нужно.

– Я освобожусь через час, – Грин будто бы отвечал на вопрос, которого ему не задавали. – Максимум через полтора. Если подождете, сможем прогуляться в посольство.

– Леди Пенелопа думает, что я уже ушла…

– Пусть думает. Посидите здесь.

– А если кто-то зайдет? Какая-нибудь… Белинда?

– Белинда со мной уже не работает, а дверь закрывается на ключ. Где кофе, вы знаете. А чтобы не скучать, можете почитать. – Из ящика стола он достал толстую книгу. – Думаю, вас заинтересует.

– Что это?

– Сказки.

О своем намерении попрощаться и уйти я вспомнила, когда он уже вышел. Не могла же я теперь сбежать, не предупредив?

Оставалось пить кофе и читать сказки.

Но прежде я заглянула в блокнот. В нем действительно появился новый рисунок: довольная кошачья морда на всю страницу.

– Не похоже, что ты голодаешь, – прошептала я, щелкнув нарисованную кошку по носу. В том, что это та самая кошка, и сомнений не возникло.

Затем нашла деву и единорога… и еще…

Захлопнула блокнот и взялась за книгу.

Это и правда были сказки. Точнее, легенды, рассказывающие о различных мирах и людях, там побывавших. Вряд ли сборник случайно оказался у Грина. И да, меня он заинтересовал.

Первая история повествовала о разорившемся купце, решившем свести счеты с жизнью. Когда петля затянулась на его шее, человек потерял сознание и увидел себя бредущим в кромешной мгле. Потом перед ним забрезжил свет, и купец оказался на шумной рыночной площади. Он сидел на земле, вытянув вперед короткие культи ног, костлявые его руки цеплялись за одежды прохожих, дергали, привлекая внимание. Иногда ему кидали монету, иногда отталкивали в сторону. Кто-то ударил его тростью по голове, и, ощупывая место удара, он почувствовал под пальцами бугристый лысый череп, покрытый рубцами. Лицо же его, напротив, заросло почти до бровей густой бородой, и, судя по тому, как зудела кожа под грязным спутавшимся волосом, в бороде той расплодились обильно паразиты. Купца охватил страх, но об этом страхе тут же было забыто: чужие мысли и заботы заполонили разум. Он знал лишь, что должен просить милостыню, а после ползти куда-то, чтобы добыть еды, да еще успеть занять топчан в ночлежке, чтобы снова не коротать ночь на холодном земляном полу.

К счастью, веревка, на которой повесился несчастный, оборвалась, и он упал. От удара пришел в себя и возблагодарил богов за то, что жив. После своего путешествия он не искал уже смерти и не считал горе, постигшее его, непоправимым. Ведь он не был увечным старцем и мог еще выкарабкаться из нищеты.

В следующей истории говорилось о юноше, который во время тяжелой болезни провалился в иную реальность – туда, где был он могущественным правителем, имел несметные богатства и прекрасных наложниц, соперничавших за место у него в ногах. Трижды он попадал в тот мир и чувствовал себя его властителем. Когда же болезнь его стухла, дивные видения прекратились. Но юноша уже не желал прежней жизни, он хотел вернуться в ту, другую, хоть и был там лишь созерцателем: ему достаточно было, что он слышит хвалебные гимны и звон золота, ощущает вкус вина и нежность женской кожи…

Он перерезал себе вены. Успел ли он до смерти перенестись в иной мир и слиться сознанием с тамошней версией себя, легенда умалчивала.

Я прочла еще одну. И еще. И еще. Разные истории, но через все проходила красной линией общая мысль: в чужом мире ты лишь гость и не управляешь ни новым телом, ни новой судьбой. Грайнвилль говорил то же, и это было бы ужасно, если бы только попавший в подобную ситуацию человек осознавал ужас своего положения…

А Грин задерживался.

Он не пришел ни через час, ни через полтора. Вернулся через два. Почти через два с половиной. Остановился в дверях, взглянул удивленно, словно не ожидал застать меня тут. Вслед за удивлением промелькнула в глазах обеспокоенность, но он все-таки подошел. Остановился намеренно близко.

– Снова экспериментируете, доктор?

– Проверяю.

Защита восстановилась, я теперь не испытывала тех неприятных ощущений, что больше месяца сопровождали каждую нашу встречу. Но теперь я знала, как это работает, и, если на секунду открыться, поборов протестующие инстинкты, ослабить щиты и коснуться упершихся в столешницу бледных пальцев…

– С ума сошли?! – он отдернул руку и отшагнул от стола.

– Тоже проверяю. Случай не слишком сложный. Кратковременное воздействие четвертого, максимум пятого уровня… Хотите кофе?

– Угу.

Он заметил свой блокнот, бросил на меня подозрительный взгляд, но ничего не сказал, а блокнот сунул в ящик стола. Взамен достал бутылочку из темного стекла, повертел в руках и отставил в сторону.

– Трое студентов пострадали на полигоне, – сказал, не дождавшись расспросов. – У одного перелом ребер, у двоих – ожоги. Простите, нужно было предупредить, что задерживаюсь.

– Нужно было, – согласилась я, разжигая спиртовку. – Не мечтала бы до последнего о единороге.

– Сейчас я свободен. Но вы, наверное, спешите? Милорд Райхон ждет?

– С чего вы взяли? – я отвернулась, сделав вид, что занята кофе. Да, я собиралась к Оливеру, но он не уточнял время.

– Догадался. Платье, прическа, новые духи. Не для меня же это все?

– Какой вы… догадливый, – я утопила в кофе три кусочка сахара и поставила чашку перед успевшим расположиться за столом доктором. – Вы правы, мне пора.

– Но вы хотели о чем-то поговорить.

– Неважно, – как ни странно, улыбка далась мне без труда. – Простите за беспокойство. И спасибо за сказки.

– У вас чернила на подбородке.

– Что? – не поняла я, слишком резким был переход.

– Чернила. Маленькое пятнышко справа.

Он достал платок, свинтил крышку у бутылочки, которую вынул до этого из ящика, и подошел ко мне. Спокойно, словно целыми днями только тем и занимается, что приводит в порядок неряшливых девиц, стер что-то с моего лица.

– Не скажу, что оно вас портило, но у героя может быть иное мнение на этот счет.

Я стиснула зубы. Процедила «благодарю» и пошла к вешалке за пальто. Сняла и, не оборачиваясь, вышла в коридор.

Останавливать меня никто не собирался.

– Милорд Райхон ждет вас, мисс Аштон, – пропело, завидев меня, неизменно радостное солнышко.

– Прекрасно, – буркнула я.

Посмел бы он не ждать. У меня же платье. И прическа. И духи. И чернил на подбородке уже нет.

– В зале для торжеств, – закончила секретарша, после того как я трижды безуспешно дернула закрытую дверь кабинета. – Выпускники факультета искусств закончили новое оформление и пригласили милорда ректора оценить работу.

– Ясно.

– Большая двустворчатая дверь в конце коридора, – подсказала девушка. – Налево от приемной.

– Может, еще карту нарисуете? – огрызнулась я.

Солнышко потускнело от незаслуженной обиды, и я почувствовала себя еще паршивее.

– Извините, – промямлила неловко. – Я… – Махнула рукой и отправилась искать большую двустворчатую дверь.

Я не бывала в зале для торжеств до реконструкции и не могла судить, что именно переделали искусники, но, судя по тому, как Оливер жал руку их декану и благодарил стоявшего рядом юнца, раздувавшегося при этом от гордости, что-то они переделали-таки, и, видимо, к лучшему. Но все же смотрелся зал уныло: паркет елочкой, темно-зеленая драпировка стен, скамейки из темного дерева в четыре ряда, разделенные узким проходом, трибуна на небольшом возвышении. Мандариновые деревца по углам и пианино не оживляли обстановку – они в нее просто не вписывались.

Если это – обновленный интерьер, страшно представить, что тут было раньше.

– О, Элизабет! – заметил меня ректор. – Здравствуйте.

– Добрый день, милорд. Господа.

– Жаль, что вы не успели к демонстрации, – глава академии обвел взглядом зал, давая понять, что я чего-то тут не вижу. – Но посмо́трите на открытии.

– Будет еще лучше, – с жаром пообещал декан факультета искусств.

– Не сомневаюсь, – ответил на это заявление милорд Райхон.

Они обменялись еще парой взаимно-вежливых фраз, после чего искусники удалились, оставив нас с ректором в пустом зале.

– Тут мило, – сказала я, чтобы не молчать.

– Когда включаются иллюзии – да, – согласился маг. – Если хотите…

– Нет, не стоит тратить энергию артефактов. Посмотрю на открытии, когда будет еще лучше.

– Хорошо, – не спорил он. – Просто не знаю, чем еще вас занять. Дел у нас с вами сегодня нет.

– Я могу уйти, если не нужна.

– Нет, что вы. Я ничем не занят, и, если вы останетесь…

Будем бездельничать. Пить чай, есть шоколадные пирожные и говорить о всякой ерунде, смеяться, шутить. Было бы здорово, но я даже представить себе подобного не могла. Не с Оливером, зажатым до скрипа в тиски норм и правил.

Но можно попытаться. Предложить ему пойти в посольство? Или?..

– Сыграете что-нибудь? – я указала взглядом на пианино. – Вы обещали однажды.

– Я? – он растерянно оглянулся на инструмент. – Наверное. Но… давайте в другой раз?

– Давайте, – вздохнула я.

Иногда он позволяет себе расслабиться, поднимает забрало и показывает истинное лицо, к слову, довольно симпатичное. Но сегодня не тот день.

– Впрочем… – ректор посмотрел на мою кислую физиономию, потом – на закрытую дверь. – Почему бы не сейчас? Правда, музыкант я так себе…

Поскромничал.

Играл он великолепно – не мог иначе. Он же идеал, и все, что он делает, должно соответствовать гордому званию… Но когда зазвучала музыка, я уже не думала о таком. В конце концов, этот его талант придумала не я. Я и представить не могла грозного мастера темных материй в роли одаренного пианиста. И это было замечательно. Прекрасно, как и поднимающаяся к потолку мелодия – та самая пастушья песенка, которую он насвистывал на ключах. Но теперь к свирели пастушка добавилось эхо окружающих пастбище гор, звон ручьев, щебет птиц, протяжная песня заблудившегося в ущелье ветра… Хотелось закрыть глаза и раствориться в нарисованной звуками картине. Но тогда я не видела бы лица музыканта, его взгляда, иногда обращающегося ко мне, задумчивого и мечтательного, его пальцев, парящих над клавишами, казалось, едва касаясь их, а без этого невозможно было до конца почувствовать и понять…

Но я и так не поняла. Слишком тонко, слишком неуловимо.

Когда прозвучал последний аккорд, я еще несколько минут вслушивалась в тишину, надеясь, что меня вот-вот посетит озарение, но этого не случилось: Оливер Райхон остался для меня загадкой.

– Сыграйте еще, – попросила я.

– Нет, – он поднялся. – Теперь ваша очередь.

– Моя? – опешила я.

– Вы говорили, что учились когда-то. Не может быть, чтобы все забылось.

– Забылось, – закивала я, но меня уже усадили на стул. – Милорд, я…

– Уверен, вы вспомните.

И это будет последней каплей в наших так и не начавшихся отношениях. Издевательств над своим слухом, в отличие от хвоста, он мне не простит.

– Вы сами напросились, – предупредила я.

Учили… Чему же меня учили? Не сутулиться, не болтать ногами… Каким-то гаммам. Отец демонстративно затыкал уши, не обращая внимания на то, как мама шикает и дергает его за рукав… Это в этой жизни. В другой у нас и пианино дома не было, но был музыкальный класс в школе и добросердечная Машка, учившая всех желающих играть «Собачий вальс», а особо «одаренных» – «Лунную сонату». Еще «К Элизе»… Элизабет…

Партию правой руки я худо-бедно помнила, а попытавшись взять аккорд, сфальшивила. Дважды. Поморщилась и сыграла с самого начала только правой и лишь первые такты. Умудрилась не ошибиться, но как же это было убого!

– Элизабет…

– Знаю, это ужасно. Простите.

Я встала и закрыла крышку пианино. Погладила отполированное дерево.

– Вам не за что извиняться, – пальцы Оливера словно невзначай коснулись моих. – У вас определенно есть слух, чувство ритма… и… что-то еще… Что-то, что отличает вас от других. Магия, которая спит в вас. Ваше бессилие. Это так…

– Жалко? – выдохнула я.

– Трогательно, – с нежностью, от которой у меня перехватило дыхание, мужчина погладил меня по руке и, сжав мою ладонь, уже не думал отпускать. – Вы кажетесь такой хрупкой, что порой хочется…

Не договорив, он медленно подался ко мне, и я почувствовала его горячее дыхание на своих губах…

И наваждение схлынуло. Сердце, замершее на несколько долгих мгновений, забилось снова, быстрее и быстрее, разгоняя по венам вскипающую от злости кровь. Я резко отвернулась, и губы мужчины ткнулись мне в висок.

– Простите, милорд. Это… не то, что вы думаете.

От удивления он отпустил мою руку, и я, не теряя времени, бросилась к двери. Чем раньше уйду, тем лучше.

– Элизабет!

– Простите, – извинилась я снова.

Растерянный и обескураженный моим бегством, он был так мил, так непохож на себя обычного… И это добавило мне решимости.

Ненавижу, когда мною манипулируют! Даже из лучших побуждений. Я не знала, что сделаю, но спускать подобное не собиралась.

Погода тоже определилась с настроением. Солнце притаилось за тучами, прячась от разбушевавшегося ветра. Темное небо сердито ворочалось и, когда-никогда, вниз срывались мелкие капли. Но, даже начнись ливень, я не повернула бы к общежитию.

– По-вашему, это смешно, да? – спросила я со злостью, ворвавшись в кабинет Грина. – Невысокого же вы обо мне мнения, если думали, что я ничего не пойму!

– А вы обо мне, очевидно, слишком высокого, раз считаете, что я сейчас что-то понимаю, – отозвался доктор.

– Чернила у меня на лице, да?! – я стукнула кулаком по столу. А могла бы и по чьей-то физиономии.

– Успокойтесь, Бет. Нет у вас на лице чернил. Было маленькое пятнышко, но…

– Издеваетесь?! Чем вы меня намазали?

– Вы об этом? – он достал знакомую бутылочку. – Это лосьон. Увлажняющий. Раствор для дезинфекции рук сушит кожу, поэтому держу на всякий случай.

– Лосьон? – я проскрипела зубами, из последних сил сдерживаясь. – Так это из-за лосьона Оливер Райхон вдруг полез ко мне с поцелуями?!

Он не применял телекинез, только поднял глаза, но меня как будто отшвырнуло от стола. А лучше бы вообще вынесло прочь из кабинета. Но нет…

– Во-первых, мисс Аштон, – он поднялся с кресла, – использование приворота запрещено. Да, я предлагал вам его, но лишь затем, чтобы понять, как далеко вы готовы зайти в своем стремлении спасти мир. Во-вторых, – Грин сделал шаг в мою сторону, а я, пятясь, два к двери, – если бы я и решился пойти против закона и собственных принципов, не сделал бы этого без вашего согласия. В-третьих, – он продолжал приближаться, но мне некуда было уже отступать: дверная ручка уперлась в поясницу, – даже захоти я осчастливить вас без вашего ведома, я выбрал бы более подходящий момент, а не отправил бы вас намазанную, как вы выразились, через всю академию, чтобы все встречные мужчины увязались за вами, как кобели за… хм… И в-четвертых, – он стоял уже совсем рядом. Даже не на расстоянии вытянутой руки – ближе, намного ближе, – я понимаю, что вы не слишком хорошего мнения обо мне, но почему вы так недооцениваете себя, Бет? Вы красивая девушка. Красивая, неглупая, чуткая, обладающая удивительными способностями. Разве странно, что мужчина, проведший немало времени в вашем обществе, заметил это и… Захотел вас поцеловать? Кто бы не захотел?

Последний вопрос он задал тихо, словно и не мне…

– И вы? – так же тихо спросила я, прежде чем успела подумать, нужно ли мне знать ответ.

– Я? – он резко отстранился. Губы искривила привычная ухмылка. – А что я? Я персонаж эпизодический.

– Вы идиот, – выпалила я, досадуя больше на себя, чем на него.

– Эпизодический? – уточнил Грин.

– Феерический!

Я развернулась, потянула на себя ручку, но дверь, едва приоткрывшись, тут же захлопнулась.

– Знаете, Бет, – приблизившись со спины, прошептал мне на ухо доктор, – вас тоже не назовешь умной. Мужчина вашей мечты проявляет явную заинтересованность, а вы сбегаете от него. Ко мне.

Я зажмурилась. Подавшись вперед, уперлась лбом в закрытую дверь.

Сбежала, да. С кулоном-передатчиком на шее, с охранниками. Если Оливер хотел узнать, куда я пошла от него, он уже знает. Может быть, стоит прямо сейчас в коридоре.

Но меня это совершенно не волновало.

Я представила, как обернусь. Ясно представила. До дрожи, до головокружения. До нервного покалывания на кончиках пальцев и готового сорваться с губ стона. До брызнувших из-под век слез…

– Это недоразумение, – собственный голос, негромкий и на диво спокойный, показался чужим.

– Конечно. Есть ведь условия.

Его интонаций я не уловила, занятая тем, что сдирала с себя щиты – с болью, как кожу, стряхивая шелуху ненужных мыслей. Теперь, когда между мной и магией нет барьеров, защита восстановится в одно мгновение. Но, быть может, этого мгновения хватит.

– Условия. – Обернулась, успев глотнуть отрезвляющей горечи. Выдержала направленный на меня взгляд. – Спасибо, что помните.

Чего я ждала? Чтобы он сказал, что не помнит? Или не верит в возложенную на меня богами миссию? Или что помнит и верит, но ему плевать и на богов, и на весь этот мир?

Нет, последнее было бы слишком. Даже для него.

Он и останавливать меня во второй раз не стал.

А я направилась к леди Райс.

Если Оливер и правда решит узнать, где я была, ему доложат, что у наставницы. А ей я скажу, что пришла за советом…

Сказала бы. Но вместо этого проревела полчаса, не слушая ни увещеваний, ни угроз, которые леди Пенелопа все равно не осуществила бы.

Выплакалась. Извинилась и ушла, ничего так и не объяснив.

По дороге в общежитие мне никто не встретился. А консьержка не передала ни коробочек с пирожными, ни новых драконов…

Хотелось лечь и умереть назло всем, включая Мэйтина. Но я все-таки переоделась и пошла на тренировку. Вползла на ринг и поняла, что сейчас снова расплачусь.

– Вам нехорошо? – забеспокоился Саймон. – Можем не заниматься сегодня.

– Все в порядке, – соврала я.

– Точно?

– Да, только… Саймон, скажите, я вам нравлюсь?

– Конечно.

– Хотите меня поцеловать?

– Зачем? – растерялся он.

– Просто так. Если я вам нравлюсь… Поцелуйте меня.

Шагнула к нему и зажмурилась, когда боевик обнял меня за плечи…

Захват, подсечка, бросок.

– Вы ненормальный? – простонала я, скрючившись на матах.

– А вы? – резонно осведомился Стальной Волк.

Но мне было не до резонов.

– Так, значит? – всхлипнула, поднимаясь. – Девушка просит ее поцеловать, а вы…

Кинулась на него с кулаками, глупо так, по-девчоночьи. Как закономерный итог, снова оказалась на полу.

– Не знаю, что у вас случилось, Элизабет, но напомню: я не целитель. Поэтому или сойдите с ринга, или буду лечить вас, как умею.

Оказалось, некоторые недуги боевики умеют лечить лучше любых докторов, болезненно, но эффективно. А если учесть, что под конец тренировки Саймон вскользь задел меня по лицу и разбил губу, и в общежитие я шла, прижимая ко рту завернутый в платок кусочек льда, поцелуи – последнее, о чем я думала.