Глава 16

Ксения

Темнота перекатывалась волнами. Сознание болталось в ней мутное, желейное. Деревянное.

Тело тоже одеревенело — не подчинялось мне больше.

Дурно.

Мужской голос отрывисто произнес:

— Ну где ты?

И снова темнота.

Второй раз из темноты выплывать было легче: кажется, я успела запомнить путь.

Тело не слушалось. Телу было больно, но как-то странно.

Во рту пересохло. Я попыталась открыть его, облизнуться — и не смогла.

Не смогла даже глаза открыть.

Что за?..

Мне больно!

Мне это не нравится!

Мысли плавали. Плавились. Оплывали.

Темнота… Нет! Нет, туда — нет.

Держаться.

Голоса. Они гудели то отдаляясь, то приближаясь, и ухватить о чем они говорят, не получалось: голоса рассыпались на звуки и музыкальные фразы, и звучали вдруг то блеянием козла, то чириканьем птички. Ужасно мешали.

Птичку жалко…

И так пить хочется.

И больно.

Собрала мысли кое-как в кучу.

В сознание вернуться мне помогли, как ни странно, эти раздражающие голоса.

Зацепившись за них, я смогла кое-как слепить себя воедино.

Потянулась к силе — и ощутила лишь жалкий пересохший ручеек. Припала к нему, впитывая эти капли, как воду.

Воды бы…

Но стало легче. В голове звенело и шумело, и сама она трещала болью, но я, по крайней мере, сумела понять, что я лежу на боку, руки и ноги у меня связаны и рот не открыть, потому что он залеплен, вроде бы скотчем. И что глаза не открыть: завязаны.

И эта странная боль мне знакома, потому что мне доводилось отсидеть ногу. Только теперь она всюду — как будто я умудрилась отсидеть всю Ксюшу.

И удалось, наконец, понять, о чем толкуют голоса.

— Это она во всем виновата. Сделай это — и тебе станет легче.

— Она?..

Они были знакомы, голоса. Я их раньше слышала. Только в голове прояснилось недостаточно, чтобы ухватить — где.

— Она, она. Не сомневайся. Просто сделай это.

— Это?..

— Убей. Ударь ножом в сердце.

Меня пнули по ребрам, переворачивая с бока на спину, и я оглохла от потока боли в затекшем теле, и руки, связанные за спиной, оказались под ней и выгнули мне позвоночник, открывая ножу маньяка беззащитные живот и грудь.

Зато от боли в голове прояснилось, и я опознала голоса.

Надо мной стояли и обсуждали меру моей вины Дмитрий Миргун и…

Кирилл Андреевич Левашов.

Голова, наконец, заработала как надо, прогоняя мысли со скоростью стрижей.

Я видела его за рулем в приехавшей от Макса машине. Я не насторожилась.

А интуиция и так с утра вопила Иерихонской трубой, и ее сигналов я не распознала.

Он ткнул меня шокером, а потом вколол мне что-то, от чего во рту сухость и тошнота волнами.

Защита, поставленная от сонного газа, справилась с препаратом, впрыснутым в кровь, — поэтому я очнулась.

Мой гостеприимный коллега явно этого не ожидал, продолжая обрабатывать сумасшедшего Диму.

Осторожно, стараясь не насторожить похитителя до времени, я потянулась к силе.

— Ну же, — увещевал судмедэксперт Миргуна. — Ты же хочешь освободиться? Верно? Хочешь?

Что он ему наврал? Наверняка часть его вранья была правдой.

Извращенной и правильным образом поданной.

— Нет-нет-нет, — испуганной птицей бормотал Дима. — Нет!

— Не бойся, — мягко и вкрадчиво стелился голос Левашова. — Она ведь даже не человек. Морок. Галлюцинация. Твои страхи. Тебе нужно просто победить свои страхи…

А я… Сила моя, сила, полноводное озеро — ни берега, ни дна — не отзывалась. Я тщетно пыталась наскрести хоть на слабенький, но удар. Я была пуста.

И вот тут мне стало страшно.

Потому что это был мой единственный, последний шанс — вырубить их обоих и дождаться подмоги.

Которая придет не скоро.

Потому что никто не знает, где я.

Потому что мама, способная учуять беду с родной кровью, не успеет на помощь.

Потому что Макс, который мог бы успеть, считает, что я сижу в своей квартире под надежной защитой, в полной безопасности.

А прямо надо мной человек, которому я симпатизировала, уговаривал несчастного безумного парня ударить меня ножом в сердце. Вряд ли это способно избавить Дмитрия от его повышенной чувствительности, но проблему, так или иначе, это решит. Не думаю, что Левашов позволит ему выжить после моей смерти. Зачем ему такой свидетель?

Отличный план, Кирилл Андреевич. Повесить на парня свои грехи и уйти в тень.

Надеюсь, у тебя не получится.

Надеюсь, мое убийство тебе придется совершить самостоятельно.

Потому что есть вещи, которые не требуют силы, — им достаточно желания и чуть-чуть умения.

Например, посмертное проклятие.

Я сосредоточилась на своей последней воле, вкладывая всю себя, отчаянно боясь не успеть…

— Ах ты ж! — выдохнул Левашов с изумлением и испугом и рявкнул: — Решайся! Она сейчас придет в себя, и тогда… Отдай нож!

— Нет, нет, нет, я не буду, не стану!

Не будет никакого «тогда», но Кирилл Андреич этого не знал и, судя по звукам и возне, попытался вырвать оружие, и Дима вскрикнул… Вырвал?

Я собралась, сосредоточилась на своей мести, готовясь отдать ей последние силы.

Все.

Теперь — все.

Я готова.

…но не к тому, что по помещению прокатится волна холодной ослепительной силы, прошьет меня насквозь и парализует.

Меня повело, в ушах зазвенело, и многострадальное сознание собралось было снова покинуть столь негостеприимное место, но окончательно уплыть не успело. А потом меня подхватили с пола, щелкнул выкидным лезвием нож, и с бормотанием «Ксюня-Ксюня…» Серый разрезал и содрал скотч.

Левашов, предусмотрительная сволочь, не просто залепил мне им рот, а обмотал вокруг головы — так просто не сорвешь.

Глаза, слава богу, были завязаны просто повязкой — иначе заимела бы я сейчас эпиляцию в районе бровей и ресниц. А так ничего, обошлось.

— Пить, — прохрипела я, моргая слезящимися глазами.

— Сейчас-сейчас, потерпи, — уговаривал меня Сергей.

Он чиркнул по кабельной стяжке на ногах, потянулся к рукам.

— Сейчас я тебя выведу отсюда, и все будет, подожди немного…

Рядом Кирюха с незнакомым мужиком деловито и с немалой сноровкой паковали Левашова: блокатор магии, обыск, наручники…

Та-а-ак… Приятно, конечно, что меня спасли. Но почему это сделал не Макс?!

И ответом на мои крамольные мысли прозвучало короткое и жесткое:

— Брось нож.

Страшно стало даже мне, что уж говорить о несчастном парне?

— Нет-нет-нет! Я не буду! Я не стану!

Я оглянулась на голоса и успела увидеть, как Макс плавно, словно крадучись, надвигается на Миргуна, а тот пятится, зажав в кулаке самый обычный кухонный нож.

Левашов валялся скованный параличом до сих пор, наручниками и блокаторами его пеленали обездвиженного.

Мне помог прийти в себя друг Серега — саму бы меня штурмовое орденское заклинание так быстро не отпустило.

И только разогнанный инициацией Миргун не просто сохранил подвижность, но и встретил бравую инквизицию с оружием в руках.

Максу было от чего проникнуться неприязнью и недобрыми намерениями.

— Брось нож.

Макс качнулся вперед, а Дмитрий отшатнулся, упираясь лопатками в стену, отвернулся, зажмурился и заскулил тоненько, как собака, пряча нож между собой и стеной…

И я не выдержала. Угрозы, повисшей в воздухе, и Максовой страшной напряженной фигуры….

— Соколов, гад! — гаркнула я и дернулась, пытаясь сесть.

Затекшее тело не оценило порыва, ответив волной колючей боли, но понятливый Серега подхватил меня подмышки и опер о стену.

— Не тронь ребенк-кхе-кхе-кхе! И воды дайте, садисты…

В губы ткнулось горлышко бутылки, я сделала глоток, прокашлялась, слизывая с губ соленые слезы (и когда только успели потечь?), и попросила замершего от ужаса парня:

— Дима, брось ножик. Я прошу, пожалуйста. Да, — подтвердила я, видя, как настороженно, недоверчиво опускается зажатая спиной и стеной дома рука. — Пра-а-авильно, вот так…

Пальцы на рукояти разжимались с трудом, по одному. То ли спазм, то ли страх…

— Правильно, — вздохнула я с облегчением, когда злосчастный предмет спора стукнул о пол и был тут же подхвачен Максом.

— Иди сюда. Ну же, иди ко мне, не бойся. Да, вот так… Не бойся, Дим. Все хорошо. Все уже хорошо.

И он подошел. И сполз по обшарпанной стене с обвалившейся штукатуркой. Сел и, подтянув к себе колени, уткнувшись в ладони лицом, заплакал.

— Ко мне Кирилл Андреевич сам пришел, сказал, что знает, что со мной, что может помочь это все прекратить… И что врачи ничего не понимают и не помогут, а Кирилл Андреевич — да, потому что он такой же, как я, и только он сможет мне помочь. Сказал, что в мире есть ведьмы и что они иногда такое делают с людьми, чтобы тянуть из них силы. Сказал, что мне опасно дома сидеть, и привез меня сюда, сказал сидеть и ждать. Я сидел и ждал. А потом Кирилл Андреевич приехал с вами. И сказал, что… Я не хотел! Не хотел! А он сказал, что вы ведьма, что это вы так сделали, что я… А нож я потом подобрал, когда Андрей Кириллович упал! Чтобы… ну… а вдруг бы он очнулся? Я не хоте-е-ел!

Как-то само собой вышло, что он уткнулся сперва мне в плечо, а потом сполз головой на мои ноги, свернулся калачиком и теперь дрожал крупной дрожью.

— Тихо-тихо-тихо… Тихо, ну чего ты, — уговаривала я взрослого парня, как ребенка. — Ты молодец, ты все сделал правильно. Если бы ты не потянул время — он бы нас обоих убил.

— Я знаю, что я псих и иногда… иногда… — он шмыгнул носом и договорить не смог. — Но я не убийца! И я не хочу! А он… А он…

Угу. «А он».

Миргуна трясло уже не от нервов: сила клубилась вокруг него грозовым облаком, медленно, тяжело осознаваемая.

— Ты не убийца, Дим.

Руки вроде бы отошли, и я осторожно погладила его по голове.

— И не псих. Тебе просто вовремя не помогли. Кое в чем Кирилл Андреевич тебе сне соврал: в мире действительно есть люди с колдовским даром. И ты один из них.

— Я не хочу! Не хочу, не хочу, не буду!

— Тише, тише, Дима, не спеши, — успокаивала я парня и его силу, норовящую свернуться в смерчевую воронку. Было очевидно, что в таком состоянии парня оставлять нельзя. Но и трогать не стоит. — Подожди, Дим. Ты же не знаешь, от чего отказываешься. Ты не пробовал еще. Подожди…

— Нет! Нет, я не хочу! Я Аню чуть не убил! И маму ее!

Маму ее я сама чуть не убила, так что это не считается.

— Дима. Подожди. Ты был не в себе. Ты не знал. Теперь все будет иначе, ты сможешь быть нормальным магом.

— Я не хочу быть нормальным магом! Я хочу быть нормальным! — от болезненного вскрика с потолка над нами посыпался хлам.

Твою бабушку!

А вот этого не надо!

— Хорошо. Будь по-твоему. Но тебе придется подождать: запечатыванием дара занимаются вот эти парни из инквизиции, а они пока что заняты.

— Хорошо, — кивнул Димка.

Колотящая его дрожь не унималась, и мне это все меньше нравилось.

— Я подожду здесь, ладно? Я не хочу к людям. Я боюсь.

Да твою ж дивизию, Дима! Штопаный ты ежик! Баран упертый!

Какое дивное в своей прекрасности предложение: оставить нестабильного колдуна вдали от присмотра!

А потом на этом месте мы обнаружим небольшой котлован, да?

Я плюнула на попытки сохранить этому нервному дурню силу и сдалась:

— Хорошо. Если я заберу себе твою силу — поедешь в город?

— А… а так можно? — увидела я полные надежды глаза.

Тьфу ты!

Слабое ожидание, что нормальная человеческая жаба возобладает над страхами, не оправдалось.

— Можно, — покривилась я. — Обычно колдуны и ведьмы на такое добровольно не идут. Но ты у нас уникум. Дима, это практически ошейник и поводок. Подумай еще. Поверь, быть магом не так страшно, как ты сейчас думаешь, и…

— Нет. Я не хочу. Мне это все жизнь сломало. Вы не бойтесь, я не передумаю.

Дурак.

Хотя в чем-то ты, безусловно, прав.

Моя бабушка вон так же считала…

Вздохнув, я попросила:

— Выйдите все вон. И дайте уже нормально попить!

Максим

Мое спокойствие рассыпалось вдребезги, стоило только увидеть Ксю.

Эмоциональная вовлеченность — зло, и Миргун, которого я чуть не размазал по стене, тому свидетель.

Ксюша выпотрошила его быстро и непринужденно.

Провалившееся окно позволило наблюдать, как она это делала: энергетический поводок, по которому, как по каналу, потекла нестабильная сила — и напряженность магического поля почти моментально снизилась, больше не угрожая устроить тут для всех нас братскую могилу.

А потом она вышла из заброшки, и мне поплохело повторно. Кажется, Дмитрий Миргун на волне стрессовой инициации скакнул чуть ли не вровень с самой Ксюшей.

И легкость, с которой крапивинская Хозяйка переняла себе такой объем энергии, была кажущейся.

Я шагнул вперед, готовясь поддержать, подхватить, если она упадет.

— Медальоны, — хрипло скомандовала Ксюша, придерживаясь за меня. — Все.

— Под завязку не заполняй, — предупредил я, торопливо выпутывая орденский знак из-под защитных чар. — Обороноспособность обвалишь.

А уже через час мы тем же самым кортежем из трех машин ехали обратно в город — но теперь уже без помпы и с соблюдением ПДД.

Миргун, которого морозило несмотря на жару, спал на заднем сиденье, закутанный в плед, за ним присматривал добросердечный Серега.

А Ксюша на соседнем сиденье сосредоточено хмурила брови:

— Макс, а ты не знаешь, где мой мобильный?

— Полагаю, Левашов его выбросил.

— Ужас. Надеюсь, его никто не подберет. А то несчастный бедолага может нечаянно стать свидетелем чуда: как контакт «Мама» дозванивается на выключенный телефон!

— Бросьте, я не сумасшедший и не одержим манией, я в здравом уме и осознаю тяжесть содеянного.

Подвал съемного дома в частном секторе Крапивина гостеприимно принял нового постояльца. Сложностей в допросе, в принципе, не ожидалось: крапивинского маньяка взяли с поличным.

И их не было: Левашов добровольно сотрудничал со следствием.

— Я все расскажу. У меня только одна просьба.

— Вы хотите смягчить меру приговора?

— Ну да, — Кирилл Андреевич улыбнулся, но вышло криво, — со смертного приговора до смертного приговора… Нет. Не говорите Наде. Она сейчас в санатории, пусть ей скажут, когда вернется, что со мной… Несчастный случай. Или инфаркт — что уж, случается в наши годы…

Он помолчал и начал исповедь:

— Наденьке поставили диагноз шесть лет назад. Сразу сказали: опухоль неоперабельна, дали прогноз — не больше года.

Левашов сидел, устало опустив плечи, и говорил спокойно, с каким-то даже облегчением.

— Мы тогда долго по врачам ходили — надеялись, что хоть кто-то даст шанс. Но нет… Надя тогда как-то сразу приняла все это. Мол, сколько отмерено — столько и отмерено… Это я не мог ее отпустить. Я через инквизицию вышел на целительницу в столице — здесь-то, в Крапивине, я никого из таких не знаю. Она нас приняла, посмотрела и сказала мне, что вылечить Надюшу не сможет. Но в качестве поддерживающей терапии предложила энергетическую подпитку через артефакт. Подсказала, к кому обратиться. Хороший мастер попался, объяснил, что и как делать… Между делом упомянул, что, когда маг-зарядник отдает целиком весь резерв, это имеет интересный эффект. Это как бы аккумулирует заряд. Увеличивает коэффициент сохранения энергии в накопители. В качестве накопителя выбрал нож. С украшениями не очень удобно: некоторые Надя надевает от случая к случаю — а для подпитки нужен регулярный контакт. А те, которые носит каждый день, — не зарядишь так, чтобы она не заметила.

Андреич вздохнул, попробовал сесть удобнее на жестком стуле. Звякнули наручники. Судмедэксперт усмехнулся:

— А готовит-то Наденька каждый день. Зачаровал два одинаковых ножа, чтобы незаметно менять разряженный на полный. Примерно год протянули на подпитках. Болезнь прогрессировала, и Наде становилось хуже. Сначала хватало моей силы. Потом перестало хватать даже платных услуг.

Он откинулся на спинку стула, запрокинул голову и сидел так, с закрытыми глазами.

Братья по Ордену, присутствующие при допросе, молча стояли вдоль стен.

Ксюша сидела в углу в компании доктора и молча сверкала глазами. По дороге домой из Хабаловки она-таки хлопнулась в обморок и на допрос пробивалась со скандалом: орденская целительница, наивная душа, пыталась оградить Ксю от потрясений. Теперь вот сидела рядом, держала руку на пульсе в прямом смысле слова — на этом условии она согласилась допустить Свердлову в подвал.

— Зарядница из столицы, когда я стал приезжать раз в неделю, отказалась с нами работать, сказала, что не успевает восстанавливаться, дала контакты нескольких коллег поближе к Крапивину. Двое из троих, узнав обстоятельства, отказались. Одна сперва согласилась. Заруба Ольга Владимировна, город Коростылев. Договорились, что она будет работать только с нами, отдавая весь резерв — ради того самого коэффициента усвоения. Но это тяжело, выматывает психологически и физически. Через некоторое время Заруба тоже отказалась. «Помогать нужно живым».

Я едва не вздрогнул, услышав эти слова, сказанные не так давно Лидией Шипуриной. Хорошо, что Левашов так и не открыл глаза.

— Тогда я убил первый раз. Подальше от Крапивина — в Коростылеве. Надю заранее отправил из Крапивина подальше, в профильную клинику, на экспериментальное лечение. Артефакты перезачаровал сам, семейная направленность помогла. Это не так сложно оказалось…

«Не так сложно».

Измененные Левашовым ножи впитывали не больше десяти процентов высвобожденной силы.

Десять процентов.

Остальное уходило в никуда и бессмысленно развеивалось в магическом фоне.

Парни стояли молча: они прекрасно знали, что здесь и сейчас лучше не влезать со своим оценочным суждением относительно действий задержанного. А то замкнется в себе — и выводи его снова на откровенность…

Ксюше молчание явно давалось с трудом — судя по пылающим глазам. Удерживало ее рот закрытым, скорее всего, только мое клятвенное обещание выставить из допросной, если будет мешать.

— Я надеялся, что запасенной энергии хватит на то, чтобы Надя преодолела энергетический порог и справилась с болезнью, но не повезло: силы не хватило… Хотя некоторое время все шло хорошо, ей явно стало лучше, и лечащий врач заговорил об устойчивой ремиссии, она уже стала надеяться, что выздоравливает, но…

Молчание, и усталое:

— В первый раз она продержалась без дополнительной подпитки почти год. Потом убивать понадобилось чаще. Жертв старался находить вне Крапивина. Отвозил Надю в санатории, оставлял отдыхать. Ей говорил, что возвращаюсь домой, на работу, а сам… искал. Так… безопасней. Да и объяснять улучшения в самочувствии проще: я приезжал проведать, незаметно менял ножи, а Наденька считала, что это санаторное лечение подействовало…

— Почему именно неинициированные ведьмы? — задал я новый вопрос.

— Их видно, — Левашов потер запястья, как будто мерз.

Может, и вправду мерз — в подвале было нежарко.

— Я не умею определять колдунов или ведьм, которые уже прошли инициацию. А неинициированные светятся, как звездочки в темноте. Со временем научился чувствовать их издалека — стоило только сосредоточиться…

Диктофоны на столе между нами беспристрастно фиксировали ход допроса. Основной, мой, — и второй, принадлежащий Кирюхе, на всякий случай.

Жека со скоростью профессионального секретаря заносил признания Левашова в протокол.

— Можно мне воды?

— Да, конечно, Кирилл Андреевич. Костя, — обернулся я к Кирюхиному подчиненному.

Тот кивнул и буквально через минуту вернулся с пол-литровой пластиковой бутылочкой.

Когда Левашов утолил жажду и вернул оперативнику пустую бутылку, я задал следующий вопрос:

— Сколько всего было жертв?

— Восемнадцать, — отозвался он, глядя в сторону. — В первый год понадобилась одна. На второй уже две, потом три… В прошлом году — пять. В этом понадобилось уже семь…

Восемнадцать. Человек.

Молодых, полных сил девушек.

— Нам нужны будут имена, описания, даты… Другие подробности.

— Я не знаю имен, — тускло отозвался Левашов. — На внешности тоже старался не зацикливаться… Даты помню неточно, плюс-минус. Места разве что могу точно назвать…

— Покушение на Катерину Оленеву в мае этого года — ваша работа?

— Барышня из дворца спорта молодежи?

— Да.

— Да… Моя.

Когда он закончил диктовать скорбный список, по которому нам еще предстояла уйма работы, я перешел к следующему вопросу:

— Зачем вы вызвали инквизицию? — в отличие от Кирилла Андреича, я не мог позволить себе роскоши не смотреть на человека, сидящего напротив.

Левашов неловко пожал плечами:

— Пару лет назад я понял, что долго так не смогу. Миновать энергетический порог не получалось, жертв требовалось все больше, а я… Как бы там ни было, удовольствия я от убийств не получал. Но наблюдения показывали, что моя теория верна и вылечить Надю все-таки можно, но… — он устало вздохнул и негромко подытожил: — Нужна была по-настоящему сильная жертва.

По-настоящему сильная жертва явно имела что сказать по этому поводу. Как ее, бедную, до сих пор от сдерживаемых чувств не разорвало?

А Левашов неохотно продолжал:

— Про Хозяек я слышал от бабки, ведьмы. Но кто является в Крапивине Хозяйкой сейчас, я не знал, а попытки осторожно выяснить ни к чему не привели: все только пожимали плечами. Да у меня действительно практически нет связей с магическим сообществом города: бабка-покойница к магии относилась негативно, в ведьмовском мире отношений ни с кем не поддерживала… У меня дар не настолько сильный, дети, все трое, неодаренные — как-то искать выходы и налаживать связи всю жизнь незачем было. Выяснять через Орден было бы подозрительно, а больше я и способов никаких не знаю.

— Наде становилось хуже, у меня уже почти начали сдавать нервы, и я решил пойти ва-банк, — продолжал недобровольную свою исповедь Кирилл Андреевич. — Я много лет был осведомителем при инквизиции. И потому так вышло, что про Орден я знал больше, чем собственно про магов. Ну и знал, что, работая в чужом городе, вы по регламенту должны ставить в известность Хозяйку этого места…

Он нервно дернул щекой:

— Готовился больше года. Собирал информацию, искал необходимые инструменты: сим-карты, сонный газ… Когда работаешь в бюро судебно-медицинской экспертизы около четверти века, волей-неволей обрастаешь самыми причудливыми знакомствами… Вышел на Дмитрия Миргуна…

И после невеселой усмешки, адресованной самому себе, продолжил:

— Старался действовать аккуратно, не вызывая подозрений. Учел все, что смог. Постарался предусмотреть максимум вариантов развития событий. И… написал своему куратору в Ордене о подозрительных убийствах, похожих на магическую серию. Я надеялся, что, использовав Дмитрия Миргуна как громоотвод, сумею выйти сухим из воды, а если нет — ну что ж. Значит, нет. Главное — помочь Наде, а в остальном я был готов ответить по закону.

Тяжелое молчание, закрытые глаза крапивинского судмедэксперта.

Он говорил глухо, монотонно, так, словно все эмоции в нем давно отгорели, оставив одну большую усталость:

— С Ксенией Егоровной с самого начала все пошло не так.

Тут я на мгновение испытал к нему даже что-то вроде сочувствия: с Ксенией Егоровной так оно и бывает.

— Мало того что она оказалась в квартире почему-то не одна, так еще и в подъезде вы разделились, и, когда на Ксению Егоровну подействовал газ, — вы, Максим Владимирович, успели насторожиться.

Я оценил деликатность Левашова: прекрасно понимая, что мое к нему отношение претерпело существенные изменения, он больше не считал себя вправе пользоваться моим разрешением обращаться на «ты».

— Пришлось уходить, пока вы возвращали бессознательную Хозяйку в квартиру. Потом, позже, я узнал о другом покушении — тоже неудачном, — из-за которого Ордену пришлось взять госпожу Свердлову под защиту, но это уже ничего не меняло: у меня не было возможности застать ее одну, а связываться с дознавателем Ордена… Я не слишком хорошо представляю магические возможности вашей Организации, Максим Владимирович. Ранее мне все больше доводилось иметь дело с ее бюрократической стороной. Я постарался расположить Ксению Егоровну к себе, даже пригласил вас к нам с Надей… Мне нужно было, чтобы Ксения Егоровна меня не опасалась. Я вполне отдавал себе отчет, что с ведьмой такой силы у меня будет только одна попытка.

Ксюша-Ксюша… «Ведьма такой силы»… Эх ты, балда крапивинская! А если бы мы опоздали с помощью?

Я оглянулся на нее. Представил, что мог бы не успеть.

В душе шевельнулось нехорошее понимание, что тогда Левашов мог бы до допроса и не дожить.

Слишком ярко помнился тот гнев, который затопил меня, когда я увидел Дмитрия Миргуна, стоящего над Свердловой с ножом в руке.

Нет, эмоциональная вовлеченность — все-таки зло.

Я постарался очистить голову от лишнего, сосредоточиться мыслями на работе.

Благо Левашов уже перешел к финальной части рассказа:

— После отъезда Нади счет пошел на дни. Нож пришлось у нее забрать: мне нужны были оба, я планировал один подбросить Миргуну как главное доказательство, что убийца — именно он. Без подпитки… Без подпитки она может умереть в любой момент. Времени оставалось критически мало, поэтому сегодня, когда вы, Максим Владимирович, уехали один, я решил действовать. Миргуна я убедил бежать и спрятаться на выселках заранее, запись наших с вами телефонных переговоров вел с самого начала — просто настроил телефон автоматически записывать все звонки с вашего номера. Просто на всякий случай. О том, что у вас с Ксенией Егоровной… близкие отношения, догадался еще на трупе в доме Стеценко. В общем, нарезал из записей наших разговоров более-менее убедительный монолог — сейчас это любой школьник может — пустил имитацию помех… Риск, конечно. Но у меня и выбора уже не было. Для Нади все может закончиться в любой момент.

Он вздохнул, запрокинув голову и вперив взгляд в потолок в подвала: он хорошо понимал, что для Надежды Левашовой все действительно закончено.

Сглотнул, прогоняя комок по горлу.

— Кость, принеси еще воды, будь добр.

Молчание в ожидании, пока Костя выполнит просьбу, затем — глотки в тишине подвала.

— Спасибо, — поблагодарил Кирилл Андреевич Костю, когда тот забрал у него очередную пустую пластиковую бутылочку. И продолжил: — Чтобы запутать следствие и выиграть время, написал анонимное сообщение мужу Елены Тёминой.

— Откуда вы знали, что у Тёминой проблемы с мужем? — не утерпела Ксю.

Я оглянулся к ней и лицом изобразил: «Ксения Егоровна, удалю из допросной!», но скорее для порядка.

Ну и правда, сколько можно молчать — и так с начала допроса терпела! А тут ее личную Ленку затронули. Ясное дело, не вынесла душа Хозяйки…

Левашов только плечами пожал:

— Случайно выяснил, Ксения Егоровна. Когда о вас сведения собирал, наблюдал за вашим магазином, ну и… стал свидетелем семейного скандала.

Он брезгливо скривился на слове «семейный»: видимо, как и Ксюша, Кирилл Андреевич полагал, что как семьянин Асадский не заслуживал доброго слова, а одного только хорошего проклятия.

Я вздохнул и перешел к следующему вопросу:

— Как вы собирались повесить убийства на Миргуна?

— Я надеялся, что удастся обставить все для следствия так, будто бы Ксения Егоровна и этот молодой человек боролись и госпожа Свердлова нанесла ему смертельное ранение, но Дмитрий успел дважды ударить ее ножом в сердце. Один из ножей, тот, что нанес смертельный удар, я бы потом забрал. Второй оставил бы следствию. Если бы мне все удалось, то вскрытия пришлось бы делать, скорее всего, мне, и я бы постарался аккуратно сделать нужное заключение. А на случай если нанести достоверные ранения Миргуну не удастся… — Левашов помялся, — в лесополосе неподалеку от Хабаловки я приготовил яму с известью. В этом случае следствию пришлось бы довольствоваться ножом с его отпечатками…

— Зачем заставляли Миргуна убить Свердлову, если все равно могли сделать это самостоятельно?

— Я ведь уже сказал, что неясно представляю магические возможности вашего Ордена… — он невесело усмехнулся. — Видите ли, Максим Владимирович, мне очень не хотелось на плаху…

Ксюша встала и прошла к выходу из подвала, сопровождаемая целительницей.

Я бы с удовольствием поступил точно так же.

Но моя работа еще не закончилась.

— Следующий вопрос…

Ксения

Я стояла на балконе, ела стремный июльский арбуз, наблюдала в приоткрытую балконную дверь, как Макс собирает чемодан, и чувствовала себя так, словно все это происходит не со мной.

Было бы мне пять лет — я бы еще и косточками с балкона плевала.

Арбуз притащил Макс. Просто увидел и купил, не зная, что в наших краях арбузы можно без опаски есть только к августу — насчет чего я немедленно его и просветила, запретив брать это в рот. А теперь сама же и нарушала запрет. Потому что категорически не знала, чем себя занять, пока он, Макс, пакует вещи.

С момента приснопамятного допроса прошла неделя, и за это время я успела найти родственников Стоглазой Натали и сообщить им об участи, постигшей Наташку: номерная табличка на месте ее упокоения в ряду таких же безымянных могил не давала мне покоя.

Соколов тоже без дела не сидел, и они с его орденской шатией-братией вычислили и задержали сообщников черных артефакторов в больнице, благоустроили-таки (к моему огромному удивлению) Красницкое кладбище, запечатали-таки Миргуна, который, несмотря на все мои увещевания, все же настоял на проведении ритуала, и, главное, повязали-таки Куропятникову тетку Аллу.

Макс говорил, что на допросах она изворачивалась не то что как уж на сковородке, а как целая гюрза, виртуозно сваливая вину сперва на Стеценко, а потом на покойную племянницу. Она сделала в отношении Валентины то же самое, что они вдвоем провернули со Стеценко: повесила на нее все сомнительные контакты и связи, а сама осталась максимально в стороне, осуществляя лишь общее руководство. Подвел ее финансовый след.

По словам Стеценко, все денежные потоки от черных артефактов они делили на троих.

По словам Макса, Владимир Степанович глубоко заблуждался: ушлые дамочки и в этом беззастенчиво накололи подельника. И собственные деньги старая паучиха из рук не выпустила и никому другому не доверила — вот на этом и погорела.

Теперь Максу предстояло транспортировать в столицу аж двух преступников.

Намедни, правда, в Крапивин наконец-то прибыли инквизиторы, которые два года работали по делу и «любезно» предложили забрать Куропятникову себе…

Я топала ногами и визжала, как авиационная сирена, пока Макс не заверил меня, что не отдаст никому свою добычу и что изначально цели такой не имел.

Тогда меня отпустило, и я успокоилась, убедившись, что этим хитровывернутым умникам не удастся въехать на его шее в рай на халяву.

А теперь вдруг на полном скаку врезалась в осознание простого факта: все.

Преступники пойманы.

Расследование Макса закончено.

Ему пора уезжать.

И он собирает вещи.

Арбуз, мало того что чреватый последствиями, вдруг показался еще и совершенно безвкусным. Как вата.

Жаль все же, что мне не пять лет.

Скрипнула легонько балконная дверь, и рядом со мной на перила облокотился инквизитор. Покосился на арбузные корочки, но промолчал.

— Мне после этого дела отпуск должны дать.

— М, — изобразила я глубокое внимание.

— Давай поедем вместе куда-нибудь отдохнуть?

Сердце пропустило удар. Ему, дурацкому сердцу, стало больно-больно.

Я тебе, товарищ инквизитор, не кошка, чтобы резать мне хвост по частям.

— Нет уж, Соколов. Ребенка ты мне все равно не дашь, собака жадная. Так что вали отсюда, не трави душу! — отдернула я метафорический хвост из-под топора.

— Ксю…

— Не надо, Макс, а? Просто — не надо. Я большая девочка. Езжай. Платочком вслед махать не обещаю, но и не плюну с наговором, можешь быть спокоен.

Он хотел все же что-то сказать. Я прямо почувствовала и напряглась всем телом. Но передумал. Промолчал. Только ладонь вдруг невесомо легла на макушку и скользнула вниз вдоль позвоночника. Погладил. Что ту кошку…

…Я пронаблюдала, как его машина, мигнув на прощанье огнями, выехала со двора, выпрямилась и ушла в дом.

Было и прошло.

Пройдет.

…надо было все же плюнуть ему вслед. Хотя бы — арбузной косточкой.