17

Химик

Бог не взвалит человеку на плечи бремя, которое этот человек не в силах снести.

Мухаммед Али

По щеке соперника стекает кровь из пореза над левым глазом. Парень покачивается и пятится к ограждению ринга. Я наступаю, мобилизуя все силы и готовясь нанести противнику максимальный урон.

— Саша… — тихий женский голос вдруг зовет меня.

Отвлекаюсь на его источник. Пот застилает глаза, но я вижу бледное красивое лицо Марины в промежутке между канатами. Трибуны, застывшие в ожидании моего удара, недовольно гудят. Последнее, что я вижу, как мой оппонент раскрывается и выбрасывает мне в лицо свою огромную руку. И я больше ничего не чувствую и не слышу.

— Саша?

А в следующий миг уже подрываюсь на койке в своей комнате.

Дверь приоткрыта. В пороге стоит мама. В другой комнате горит свет, и я вижу только мамин темный силуэт.

Дома. Я дома. Я не проиграл бой.

Сердце отрабатывает по ребрам короткими и точечными. Провожу ладонью по лицу и отзываюсь:

— Не пришел?

— Нет, — обеспокоенно вздыхает мама. — Может, позвонить кому?

— Сейчас встаю.

Мама выходит. Я продираю глаза и подхватываю со стола свои “Касио”. Вспыхивает подсветка.

03:37

Ну и где тебя, блядь, опять носит?

Дергаю цепочку настенной лампы и сонно щурюсь. Диван брата пустует в тени. За окном еще темно. Скоро утро, а Стас так и не явился.

— Ты куда, Саш? — кутаясь в халат поверх длинной ночной рубашки, мама встречает меня уже одетого.

— Выйду на квартале посмотрю, — сообщаю ей, направляясь в прихожую. — Если нет его, я вернусь. Подумаю, кому можно позвонить.

В прошлый раз я вообще нашел брата прямо в нашем подъезде. Он как ни в чем не бывало просидел бухой полночи на третьем этаже, пока мать себе места не находила.

— Теперь за тебя переживать буду, Саша, — тревожится мама, наблюдая, как я обуваюсь.

— Все нормально, мам. За меня точно не надо волноваться, — успокаиваю ее. Подхватываю с крючка свои ключи. — Иди ложись. Я его найду.

Я его из-под земли достану.

Мой младший брат и я – километры непонимания.

Так было не всегда. Но чем дальше, тем больше убеждаюсь, что как раньше уже не будет. И я даже не могу вспомнить момент, когда это случилось. Когда мама перестала спать по ночам. Когда мы с братом отдалились друг от друга. Когда я перестал его понимать. Когда он перестал нас слышать. Когда он стал вести себя, как конченный ублюдок. Когда я все чаще жалею о том, что у меня вообще есть младший брат. Когда я упустил момент… Я не знаю.

Но я стараюсь относиться к его ебаному пубертату зрело и терпеливо. Получается, примерно, на три из пяти. Пока я не обнаруживаю Стаса обдолбанным на детской площадке. Тогда с моей толерантностью становится совсем хуево.

— Домой пошли, — пинаю носком кроссовка горку, на которую брат взобрался.

— О, Саня, — быдловато выводит он с высоты. — А я тут мультики смотрю.

Стас разражается маниакальным смехом гиены. И я делаю вывод:

— Что курил?

— План.

— Где взял?

— Где взял, там нет, — огрызается, тарабаня пятками по железу. — Ебануться… плющит с него. А ты знаешь, что такое, когда плющит? Нет? Ну да. Ты же за ЗОЖ. А правда или нет, что у спортсменов всегда полшестого? Марина не жалуется?

— Слезай, — требую, игнорируя его очередной высер, призванный вывести меня из себя.

— Жалуется, да? — Стас смеется и продолжает дальше глумиться. — Скажи ей, я это… Помогу… По-братски, — и сипло горланит: — Марина, Марина, ну чем я не хорош… Полсвета даже … [1]

— Домой поехали, Алибасов, — я делаю рывок, хватаю Стаса за щиколотку и со всей силой дергаю вниз.

Брат съезжает с горки, прокатившись по ней спиной и затылком.

— Эй, можно полегче… — стонет, оказавшись задом на земле. — Я тебе не твой мешок с песком.

— Нет, ты не с песком, — беру его за шиворот и ставлю на ноги.

— Ха-а. Подъеб засчитан, — угорает Стас.

Я разворачиваю его в сторону дома и тычком под лопатку задаю направление.

— Шагай.

Он подчиняется, но идет не торопясь, плетется с остановками и небольшими зигзагами.

— Есть, что дома пожрать? — уже на лестнице осведомляется. — На хавчик пробило.

— Обойдешься, — раздраженно отбиваю.

— Еды жалко, — вздыхает угрюмо. — А еще брат называется.

— Ты понимаешь, что мать из-за тебя до сих пор не спит? Что ей завтра на сутки?! — психанув, за шкирку его хватаю и прижимаю к стене.

Стас медленно кивает.

— Я… да. Говном родился, говном и подохну.

— На тот свет собрался?

— Умирают гады и хорошие люди… — он снова начинает выть. — Умирают больные и доктора… Умирают кошки, умирают мышки… Умирают черви в куче дерьма-а-а…[2]

— Давай двигай, — встряхиваю его, прилипшего к стене.

— Кто тут? — куражится Стас, озираясь по сторонам с видом, будто бы не видит меня. — Барабашка? Где ты, барабашка?

— Два раз не повторяю, — вылетает у меня на автопилоте.

— Не повторяю, — привычно передразнивает Стас.

Хватаю его за воротник и тащу следом за собой, согнув в три погибели.

Мама встречает нас на пороге и начинает причитать. Я заверяю ее, что с младшим все в норме, что он просто выпил лишнего, но уже почти протрезвел, и загоняю Стаса в спальню. Тот порывается выйти, ссылаясь на дикий голод, но я велю заткнуться и спать.

Понимаю, что с ним сегодня бесполезно разговаривать. И десяти минут не проходит, как он вырубается.

А утром в воскресенье младшего ждет холодный душ прямо в постели.

— Подъем, — поливаю его морду из пластиковой бутылки.

— Мм-м… Хорош, — он пытается укрыться под одеялом, натянув его на голову.

— Подъем, блядь! — срываю одеяло и лью воду ему на лоб. Тогда Стас на живот перекатывается и прячется под подушку. Забираю подушку. — Сел. — Беру его за плечо и поднимаю, приводя в вертикальное.

Стас откидывается головой на спинку дивана. По щеке его хлопаю. Держа глаза закрытыми, брат раздраженно стонет.

— Чё те надо? Не видишь, я сплю?

Он пробует снова лечь, но я даю ему вторую пощечину – более ощутимую и звонкую.

— Сань, ты погнал?! — орет Стас, хватаясь за покрасневшую мокрую щеку.

— Проснулся? — спрашиваю его. Брат молчит. За шею его держу и давлю взглядом: — Проснулся?!

— Да! — рявкает, отталкивая мою руку.

Отхожу к столу. Беру стул и разворачиваю его спинкой вперед.

— Ты долги в школе сдал? — сажусь напротив Стаса.

— Я никому ничего не должен, — покрасневшими глазами он смотрит на меня как на своего самого злейшего врага.

Я выдерживаю. Стойко.

Брат к бутылке, из которой я поливал его, тянется и прикладывается, жадно глотая воду.

Утолить жажду ему не даю.

— А тебе, что ли, все должны? — привстаю, забираю бутылку и швыряю ее в дверь.

Вода расплескивается у порога.

— Сань, ты погнал?! — Стас в шоке таращится на меня.

Понимаю его удивление. Прежде я действовал более деликатно. Но даже у моего терпения имеются границы. Своим вчерашним поведением брат переступил черту. Если баловство с алкоголем я еще как-то мог понять, то наркоту…

В жопу толерантность.

— Тебе чего не хватает?! — грохочу, все меньше контролируя свой гнев. — Тебе жрать нечего?! Тебе надеть нечего?! Тебе жить негде?! Чего не хватает, блядь, а?! — но последнюю фразу уже не от злости, а в отчаянии выкрикиваю.

И брат улавливает мою астеническую эмоцию своим неплохо настроенным на чужие слабости радаром.

— А тебе, я смотрю, всего хватает, — ощеривается, принимая более удобную и расслабленную позу. — Да ты знаешь, кто всем вечно довольны? Лохи. Тебе нравится ездить на трамвае с проездным. Таскать вонючие китайские шмотки. Мерить обувь на картонке. Тебе нравится, что тобой вечно все помыкают, — бесстрашно резюмирует он.

— О, — я дергаю подбородком, вступая со Стасом в очередную полемику. — Так я, выходит, лох?

— Не то… чтобы, — Стас усмехается, разглядывая меня исподлобья. — Ты… робот. Тебе что скажут, то ты и делаешь. В тебя заложили программу, и ты никуда не рыпаешься. Потому что тебе это даже в голову не приходит, — и стучит себя пальцем по виску.

— А ты тогда кто?

— Я свободная личность с охрененной индивидуальностью, — парирует самодовольно.

— А хочешь знать, что будет с твоей индивидуальностью, когда ты сторчишься?

— Пф, — он раздраженно стонет и глаза закатывает. — Я просто попробовал! Я не ширяюсь, смотри, — вытянув руки, демонстрирует сгибы локтей.

— Пока нет, — машинально отмечаю, что вены у него не тронуты. — В школе что? Решил вопрос? — возвращаюсь к теме его долгов по учебе.

— Математичка сказала, что я только через ее труп закончу школу, — улыбается.

— Твои действия?

— Девять классов я так и так кончил. Хуй забью и пойду топтать сапоги, — сообщает о своих планах. — И не потому что меня, сука, военкомат достал повесткой, а потому что я так решил. Свобода воли называется. Ты бы попробовал.

— То есть, свобода воли, это когда ты сидишь на шее у матери, нихуя не делаешь и при этом еще всем недоволен. Заебись позиция, — откровенно насмехаюсь над его ущербным кредо.

— У меня она хотя бы есть! — обиженно выпаливает Стас.

— Решил в армию пойти? — вворачиваю с нахрапом.

— Решил, — выплевывает брат мрачно.

— А о матери ты подумал?

— Как будто она про меня думала, когда батю послала. Оставила меня без отца. И чего? Заебись мы живем, да? — предъявляет за свое, якобы, голодное и холодное детство.

И я напоминаю максимально доходчиво и красочно, почему так получилось:

— Твой батя бухал, вел себя как хтонь конченая и поднимал на маму руку, если ты вдруг забыл или был тогда в танке.

— А твой где вообще? — молниеносно отражает брат.

Удар под дых. Пропускаю. И отвечать мне нечем.

— У тебя есть план, — встаю со стула и тащу его на место. — Отлично. Давай. Иди служить. Там с тебя быстро понты собьют. Мать хоть поживет спокойно.

— Ага, — потягивается Стас, громко зевая. — Кайфанете тут без меня пару лет.

— Еще как. Ты даже не представляешь, — бросаю ему, прежде чем покинуть комнату.

[1] Марина – гр. Фристайл/ А.Розанов, С.Кузнецов.

[2] Тоска без конца – гр. Агата Кристи/ муз. Г. Самойлов, В. Самойлов, сл. Г. Самойлов