Глава 14

— Доброе утро. А Альберта Сергеевича еще нет, — улыбнувшись, бодро сообщила Кира, ассистентка отца.

Лера не чувствовала такой же бодрости, и улыбаться ей совсем не хотелось.

Но она всё же изобразила на лице подобие улыбки:

— Я знаю, он скоро приедет. А вот у меня утро не задалось: кофемашина сломалась.

— Эта проблема легко решаема, Валерия Альбертовна, — снова улыбнулась Кира, поднимаясь из-за стола. — Как обычно? Без сахара?

— Двойную порцию. И покрепче. Чтобы как рельсиной по голове.

— Что-нибудь еще? Есть шоколад, пастила, чизкейк, безглютеновое печенье…

— Давай чизкейк, а то я сегодня не завтракала, — кивнула Лера и прошла в кабинет отца.

В огромном помещении она почувствовала себя еще более одиноко. Тишина, царящая внутри, будто множила пустоту в душе.

Ночь Лера провела без сна, борясь то со слезами, то с желанием позвонить Полевому. Не чтобы выяснять что-то — хотелось просто услышать его голос.

Бесполезные метания лишь усиливали растерянность и боль, но плакать Лера себе не позволяла, ибо в ее ситуации слезы бессмысленны. Чего душу рвать, если с самого начала знала, что так всё и закончится.

Ведь знала же?

Какое безумие так сильно в него влюбиться. Безумие — не разойтись после одной ночи, не ограничиться короткой интрижкой. Их связь превратилась в нечто большее, но в той форме, какую они с Лёшкой могли себе позволить, — это не отношения, а черная дыра, которая с каждым днем затягивала их всё сильнее. Они стали зависимыми друг от друга и от своих желаний, от тепла и нежности, от потребности и взаимности. Хотелось думать, что всё держится только на сексе или, вернее, на сексуальном помешательстве, и, как только они перестанут спать, исчезнет и привязанность. Нужно время. Знать бы сколько…

Кира принесла кофе и чизкейк. Лера сняла пиджак и уселась в кресло отца.

Сейчас она получит убойную дозу кофеина, съест свой чизкейк и будет демонстрировать окружающим, что у нее всё в полном порядке.

Когда приехал отец, она приняла безразличный вид, чтобы не замечать засасывающую пустоту в груди и желание плакать. Они провели то самое совещание, на котором Соломатин так стремился присутствовать. Это было долго и утомительно. У Леры тоже была папка с документами, и она понимала суть обсуждаемых вопросов, потому что перед началом Рыбаков ввел ее в курс дела, но в самом обсуждении не участвовала. У нее была другая задача: следить за самочувствием отца.

Заметив, что в какой-то момент он побледнел, Лера выразительно глянула на Максима Витальевича. Он понял ее взгляд и коротко подвел итоги. Они вернулись в кабинет, где Лера вколола отцу обезболивающее.

— Значит, так, — решительно сказала она, выбрасывая в мусор использованный шприц и пустую ампулу. — Мы сейчас пообедаем, а потом ты поедешь домой. И это не обсуждается. Через час водитель будет ждать тебя внизу. Пока ты не поправишься, о работе не может быть и речи.

Отец хотел возмутиться, но Лера подняла руку, останавливая его властным жестом.

— Иначе я сама соберу пресс-конференцию и объявлю, что на тебя было совершено покушение. И тебе больше не придется делать вид, что ты здоров как бык.

— Ты этого не сделаешь, — сказал отец, но без особой веры в собственные слова.

— Еще как сделаю, и ты это прекрасно знаешь. Правда же, Максим Витальевич?

Соломатин глянул на Рыбакова в поисках поддержки, но таковой не получил.

— Это вполне разумно, Альберт Сергеевич, — согласился он с Валерией. — Нет нужды так собой рисковать. Возьмите отпуск. Неделя-две погоды не сделают.

— Что я буду делать дома?

— Выздоравливать! — чуть не рявкнула Лера. — Кино смотреть. В шахматы играть.

— Один?

— Мы с Матвеем будем тебя навещать. Каждый день. Обещаю.

— Выбора у меня нет? — еще раз уточнил отец.

— Я тебе клянусь. Я сделаю, что обещала.

Лера не шутила, и отец это понимал, потому споры прекратились.

Пока ждали обед, занялись делом. Валерия продолжала изучать документы, задавая Рыбакову вопросы, на которые он с удовольствием отвечал. Иногда она требовала точных и однозначных ответов, а Максим Витальевич умел донести сложную информацию простыми словами. Дочь Соломатина покорила его своей хваткой и умом, а поскольку сам Рыбаков был трудоголиком и в работе большим занудой, они быстро нашли общий язык.

Во время обеда у него не замолкал телефон. Беременная жена Максима Витальевича никак не могла решить, какой цвет стен будет в спальне их третьего ребенка.

Ответив на очередное сообщение, Максим громко вздохнул.

— А как вы хотели, Максим Витальевич, — улыбнулась Лера. — Спальня малыша — это очень важно. Это не ползунки купить.

— Так мы уже в четвертый раз стены перекрашиваем! Сначала был… не помню, какой цвет… потом серо-голубой, потом молочный, сейчас жемчужный, — и он показал ей картинки в телефоне.

— Ну, — кивнула она. — Жемчужный лучше, чем молочный.

— Они одинаковые! — возразил Рыбаков.

— Нет. Разные, — уверенно сказала Лера. — Мужчины обычно не различают таких оттенков. Белое — это белое. Красное — просто красное. Но у белого тысячи оттенков, а у красного миллион, — засмеялась она.

— Боже, вот вы женщины… — Рыбаков беспомощно откинулся в кресле.

— Рыбаков, — сказала Лера, неожиданно перейдя на «ты», — это всё не про цвет. Это про любовь. Просто скажи своей жене, что ты ее любишь, и готов перекрасить стены хоть десять раз в любой цвет, который она выберет. Даже если это будет цвет детской неожиданности. Поверь, больше дискуссий на эту тему у вас не будет.

— Сейчас проверим, — сказал он и отправил жене голосовое сообщение, пересказав в точности Леркины слова.

В ответ ему посыпались смайлики с сердечками и поцелуями, а чуть позже пришло сообщение, что все-таки жемчужный цвет самый лучший.

— Магия, — улыбнулся Максим Витальевич.

— Она самая, — улыбнулась Лера, чувствуя, как остро саднит в самой середине груди.

***

— Позвони мне сам, хорошо? — попросила Валерия. — Я не буду, вдруг ты отдыхаешь.

— Хорошо, — пообещал отец, садясь в машину.

Лера покачала головой, снова поражаясь то ли его упорству, то ли глупости.

Ну, какая работа может быть в таком состоянии?!

Беспалов захлопнул дверцу, и машина медленно выехала с парковки.

— Надеюсь, не произойдет никаких эксцессов, — сказала Валерия, провожая автомобиль взглядом.

«Мерседес» уже скрылся из виду, влившись в трафик, а она всё стояла. Не двигаясь с места и глядя в какую-то неопределенную точку впереди себя.

— Лера, с тобой всё в порядке? — спросил Беспалов, внимательно посмотрев ей в лицо.

— Моего отца вчера чуть не убили, а ты спрашиваешь, в порядке ли я? — она глянула на Беспалова, потом стала рыться в сумке, ища ключи от машины. — Всё нормально. Только у меня кофемашина сломалась. Надо новую покупать.

— Давай я посмотрю, может, покупать не придется, — предложил он.

Поразмыслив пару секунд, она отдала ему ключи.

— Поехали. Отвезешь меня и глянешь заодно.

Лера вымоталась за день и не хотела садиться за руль. Устала она не от работы — от притворства перед самой собой и другими.

Притворяться, что всё в порядке, не сложно — сложно быть в порядке.

Беспалов привез ее домой, поднялся вместе с ней в квартиру, вымыл руки и прошел на кухню.

— А инструментов у тебя нет, наверное… — вспомнил он.

— Как это нет. Всё у меня есть. — Лера открыла ящик: — Тут поройся.

Беспалов снял пиджак и среди разной кухонной утвари нашел набор маленьких отверток. Сначала он попробовал сварить кофе, понажимал кнопки на приборной панели. Убедившись, что машина и правда не работает, отсоединил ее от сети и начал раскручивать болты.

Лера села на стул и уставилась на его широкую спину, обтянутую черной футболкой. Смотрела она на него, но видела перед собой другого человека.

Другую спину, другое тело, крепкое, с рельефными мышцами и гладкой кожей.

Такой приятной на вкус и на ощупь. Столько в Полевом было нутряной правды, благородства и мощи, мужского обаяния и мужского тепла. Тоска по нему начала грызть не только сердце и голову, но и впивалась во всё тело.

Дмитрий, повернувшись, что-то сказал ей, и она вскинула на него глаза.

— Что? — Лера сглотнула, чтобы унять подкатившую к горлу боль.

— Надо бойлер менять, — повторил он.

— Не надо ничего менять, я куплю новую машину.

— Это недолго и несложно.

— Оставь всё, как есть.

В дверь позвонили, и Лера пошла открывать, радуясь, что Алька приехала так быстро. Еще в дороге она написала подруге сообщение и попросила приехать.

— Я привезу тебе кофемашину, — сказал Дмитрий, захватив пиджак и выходя с ней в прихожую.

— Не надо, — отказалась Лера, торопясь отправить его за дверь. — Я сама с этим разберусь. Потом.

— Ой, здрасьте… — сказала Аля, столкнувшись с выходящим из квартиры Беспаловым. — Лерочка, что-то случилось?

— Кофемашина у меня сломалась, — пояснила Соломатина.

Они прошли на кухню, и Лера засуетилась, заваривая чай и организовывая перекус, пытаясь за этими энергичными движениями спрятать свои раненые чувства.

— И всё? Больше ничего не произошло? — не поверила Алина, заметив эту нарочитую суетливость. — Я знаю про папу. Прости, что вчера не позвонила. Не знала, можно ли.

— Мы расстались, — сказала Лера.

— Я так и подумала, — тихо ответила Аля. — Юлик сказал, что Лёха рвет и мечет. Я так и подумала… Всё плохо, да?

Лера не ответила. Но ей и не нужно было. Во всем ее облике сквозила какая-то надломленность. И в голосе, и в словах. Хотя ничего такого она не сказала.

— А как сделать, чтобы это прошло побыстрее?

Алина вздохнула:

— Если хочешь, можем напиться и поплакать. У меня завтра выходной.

— У меня тоже, но напиться не вариант. Если напьюсь, то поеду к нему, а мне нельзя. А плакать я не люблю.

***

Лера знала, что будет тяжело, и дала себе слово выдержать эту моральную пытку. Но прошло две недели, а легче не стало. Наоборот. Каждый день без Полевого был словно нескончаемое издевательство. Она как будто не жила, а боролась. С кем-то или с чем-то. Сопротивлялась какой-то злой силе, которая хотела отнять у нее здоровье, разум и превратить ее в труп.

Вот вам и любовь. Нежное, светлое чувство. Оказывается, у любви бульдожья хватка. Смыкаясь, ее челюсти впиваются намертво, ломают кости, разрывают плоть и душу. Даже если ты ее убьешь, выкорчуешь из сердца, перебьешь хребет и размозжишь голову, как бешеной собаке, она не отпустит. А если отпустит, то не сразу. Еще долго будет держать. Еще долго будут ощущаться ее последствия в виде кровоточащих душевных ран.

Две недели они с Лёхой не виделись и не разговаривали. Целых две недели Лера ничего о нем не слышала. Единственной, кто упомянул его в разговоре, оказалась Майя Рафаиловна. Она привела Снежка на прививку и, разумеется, поинтересовалась, отчего же Валерии так давно не было видно. Лера призналась, что они с Полевым расстались, на что великовозрастная подруга многозначительно сказала всего два слова: «Большая ошибка». Валерия, в свою очередь, не стала спорить и объяснять всю сложность их с Полевым ситуации.

Всё это время Алька не оставляла Леру без дружеской поддержки. Постоянно звонила, регулярно приезжала на чай, обсуждала всё и вся. Кроме, конечно же, Лёхи. Так они договорились. В общем, добровольно выступила в роли личного психотерапевта, контролируя Леркино настроение и состояние.

Сначала Леру раздражало ее постоянное внимание, а потом она смирилась.

Ведь это и есть настоящая дружба: быть рядом в любой ситуации, помогать и поддерживать. Она бы сделала для Али то же самое. Пусть Лерка и не плакала ей в жилетку, но главное, что такая жилетка — на случай, если она всё же решит поддаться чувствам — у нее была.

В лифте звякнуло, двери разъехались, и Лера вышла из лифта, направившись к палате Назарова.

С тех пор, как они с Лёшкой расстались, она ни разу его не навещала, только по телефону разговаривала. Боялась, что столкнется с Полевым в больнице.

Чему Аля возмутилась, дескать, отношения с Лёхой не должны влиять на ее дружбу с Юликом.

Лера признала этот упрек справедливым и решила исправиться.

— Юлька, привет! Ничего себе, да ты уже бегаешь, — обрадовалась, увидев Юлия на ногах.

— Привет. Ага, бл*ть, ношусь по палате… со скоростью улитки.

Опираясь на костыли, Назаров неуверенно доковылял от окна до кровати. Он был еще слаб и быстро уставал.

— Сказали надо ходить, а я не хожу, а ползаю. Если честно, я уже тут задолбался и хочу домой.

— Ты молодец, всё правильно делаешь, — Лера искренне его похвалила и помогла улечься. — Тут главное не перестараться. Бездельничать не надо, но и не переутомляться ни в коем случае нельзя, иначе всё усилия насмарку.

— Да я так… потихоньку… — устало вздохнул Юлик. — А у тебя как дела? Давненько не виделись.

— Юлик, я знаю: я большая свинья. Прости, что так долго не приходила. Я тебе гостинцев принесла.

— Обещанные апельсинки? — посмеялся Назаров.

— Лучше.

— Бухлишко, что ли?

— Конечно. Кто тебе еще, кроме меня, запрещёнку в больничку притащит.

Лера вытащила из сумки бумажный пакет и термос с чаем.

Юлик заглянул в пакет и расхохотался, обнаружив конфеты с водкой:

— Вот ты тролль!

— Смотри на набухивайся сильно, — посмеялась Лера. — Где твоя кружка?

— Вон, на столе, — кивнул Юлик, с удовольствием поедая уже вторую конфету.

Как только Лера свернула крышку с термоса, по палате разнесся аромат лаванды. Она налила чай и подала Юлику кружку.

— Лавандой пахнет.

— Она там тоже есть. Весьма бодрящая хрень. Тебе полезно. Мертвого на ноги поставит.

— А, это то самое волшебное зелье, которым Лёху тогда отпаивали, — засмеялся Юлик.

— То самое, — вздохнула Лера и плеснула в чашку от термоса немного чая для себя. — Давай, твое здоровье, — чокнулась с его кружкой и присела в кресло рядом с кроватью.

— И чего вы? — непринужденно спросил Юлий.

— Давай не будем об этом, — попросила она, подумав, что пора валить, пока кто-нибудь нежелательный не нагрянул в гости к Назарову.

Но уйти Лера не успела. Едва подумала об этом, дверь распахнулась, и в палату вошел Полевой. Видеть его было больно, смотреть ему в глаза — неловко. Сердце скакнуло к горлу.

Лера молчала, не зная, чем заполнить возникшую паузу.

— А мы как раз о тебе говорили, — нашелся Юлик.

— Правда? — как будто удивился Лёшка. — И чего говорили?

— Не о тебе, — уточнила Лера. — О чае, которым тебя Сима отпаивала.

Полевой взял ее чашку и отпил. Там, где их руки соприкоснулись, Лера почувствовала непроходящее тепло.

— Классная штука.

— Наслаждайся, — сказала она и поднялась.

— А куда это ты так быстро?

Лера окинула его недоуменным взглядом.

— Ты ж хотела, чтоб мы остались друзьями, — невозмутимо пояснил он. — А друзья вообще-то разговаривают, делятся новостями, узнают, как друг у друга дела.

— Да нормально у тебя дела, как я посмотрю. Настроение вон какое хорошее…

Честно говоря, ее откровенно подбесило, что Полевой так хорошо выглядел. Он был небрит, но явно не потому, что мучился любовной депрессией. На нем был серый, без единой складочки пиджак, голубая футболка, которая так подчеркивала его небесной голубизны глаза, и от него, как обычно, вкусно и дорого пахло. Она не знала, куда себя девать, мучаясь от тоски и одиночества, а он будто и не страдал от их расставания.

Видимо, действительно не страдал, раз ни разу не позвонил. Даже не написал и не попытался поговорить.

— Да не очень всё у меня, — посерьезнел он, словно сбрасывая с себя маску, — но вот увидел тебя, и мне сразу повеселело.

— Друзья еще и прибухивают вместе, — напомнил Юлик.

— Кстати, да, — воодушевился Полевой, снова вживаясь в амплуа весельчака. — А давай…

— А давай нет! — оборвала Лера.

— Почему это? Например, у Снежка сегодня день рождения.

— Хочешь, чтобы я отметила с тобой день рождения кота? — рассмеялась Лера. — Причем не твоего, а соседского.

— Чем не повод? — невозмутимо продолжил Лёха.

— Полевой, что ты делаешь? — нахмурилась Лера.

— Что не так опять? Не хочу быть друзьями — плохо. Хочу подружиться — еще хуже. Ты с блевотышами своими кофе распиваешь. И не только кофе. А со мной, что ли, слабо?

— А ты меня на слабо пытаешься взять? Напрасно. И не звезди мне про Снежка. Он на этой неделе был у меня на прививке. День рождения у него через полгода. Рафаиловна говорила.

Захватив сумку, Лера вышла из палаты.

— Не прокатило, да? — сочувственно сказал Юлик.

— Прокатит еще.

— А может, ну ее, раз не хочет…

— Рот закрой, — обрубил Лёшка.

— Чего так грубо…

— А ты не лезь не в свое дело, чтоб на грубость не нарываться.

Выполнив дружеский долг, Валерия поехала домой.

Встреча с Лёшкой разбередила душу. Усилием воли Лера глушила воспоминания, но стоило остаться наедине с собой, как тоска охватывала вновь. Она пыталась очистить разум от всяких мыслей о нем, заполняла остаток вечера несущественными делами, но ничего не получалось.

«Я на Садовой. Приедешь?» — написал он, окончательно выводя ее из равновесия.

«Иди к хренам», — ответила она, злясь на себя, что от одной недолгой встречи потеряла точку опоры.

Еще несколько минут Лера помучилась сомнениями, а потом вызвала такси.

Лера хорошо помнила, с какими чувствами входила в этот тихий, брутальный бар в прошлый раз. Как искала его в толпе и что сказала, когда подошла.

Между этими двумя эпизодами целая жизнь. Сейчас всё по-другому. Полевой уже не лысый, но всё так же сидел за стойкой один и тихо беседовал с барменом, потягивая виски.

Она уселась на стул рядом с ним, они снова схлестнулись взглядами, и Лерка, как и прошлый раз, утонула в его глазах. Только теперь беспомощность ее не секундная, а перманентная, потому что сейчас она безбожно в него влюблена.

Лёшка не то чтобы изменил ее жизнь, но сделал другой. Вернул то, что она, казалось, давно потеряла, — способность чувствовать и верить во что-то вечное, ценное.

Лера попросила для себя то же, что у него. И они долго сидели молча, потягивая виски со льдом. Не веселились, не острили, не доказывали что-то друг другу, не уязвляли. И не притворялись, что им не больно.

Им было больно. Тошно. И невыносимо хорошо — потому что рядом.

— Я придумал, — вдруг сказал Лёха, нарушая их молчание.

— Что?

— Имя для дочери.

— Делись.

— Эмилия.

— Эмилия. Эми, — повторила Лера. — Имя красивое. Осталось только приличную мать найти. Для твоей дочери.

— Да есть у меня мать. Приличная вроде, только тупит конкретно. Но я не теряю надежды.

Лера посмеялась:

— Полевой, если ты так деликатно на меня намекаешь, то мы с тобой уже не в тех отношениях, мы ж расстались. Это напиться можно по старой дружбе, а детей по дружбе не рожают.

— Ты сама-то в это веришь? Что всё закончилось.

— Мы же договорились…

— Это ты договорилась. Я с тобой ни о чем не договаривался. Как ты там сказала… Наша жизнь — остальные пять дней… У тебя было больше. Понравилось? Это твоя жизнь? Этого ты хочешь?

Он смотрел, как пульсирует жилка у нее на шее в ритме учащенного сердцебиения. Не смог удержаться и прижался к ней губами, почувствовал ее пульс. Им овладело такое сильное желание от одного касания к ее коже, такое бешеное, что у него свело скулы, и всё тело.

— А мне нет… Мне не нравится. Я этого не хочу. Не могу… Неужели ты можешь? Мы оба знаем, что наше расставание — это самообман, который будет длиться ровно до того момента, пока мы не окажемся наедине.

— Лёш, прекрати…

— Если ты сейчас уйдешь, то всё, — тихо и решительно сказал он. — Я больше не буду тебя останавливать и делать попытки что-то вернуть. Это будет конец, Лера. Потому что мне больше нечего сказать. Ты всё знаешь. Что я тебя люблю и всё для тебя сделаю. Если ты сейчас уйдешь, то мы расстанемся навсегда.

«Я тоже тебя люблю, Полевой», — хотела она сказать, но не сказала.

Ушла молча. Сбежала.

***

Часы показывали начало десятого, когда Лера вошла на кухню, налила себе чай и соорудила два бутерброда. За весь день ни разу нормально не поела, но чувства голода почему-то не испытывала. Весь день она лежала перед телевизором, не имея ни малейшего представления, как будет жить дальше.

Полевой однозначно заявил, что ее уход ставит в их отношениях финальную точку. А еще он сказал то, что она и так уже сама поняла. Их жизнь — это не те пять дней без друг друга. Их жизнь, настоящая, когда они вместе. Только вместе они могут полноценно существовать. Только вдвоем они могут жить, а не притворяться, что живут.

В дверь позвонили, но Лера не двинулась в прихожую. Не собиралась никому открывать, потому что не хотела никого видеть. Однако нежданный гость настойчиво позвонил еще раз.

Выругавшись, Лера подошла к двери. Посмотрев в глазок, увидела подругу.

— Что у тебя с телефоном? — возмутилась Аля, когда ее впустили.

— Отключила, что непонятного, — так же враждебно ответила Лера, вернувшись в кухню, чтобы поесть. — Если чай будешь, сама налей.

— Угу, сидишь тут миноришь, значит… — покивала Алина и оглядела Леру с ног до головы.

Вид у подруги был осунувшийся и раздраженный.

— Нет, бл*ть, веселюсь! — рявкнула Лера. — Еланцева, что тебе от меня надо? Говори уже. Вижу, что аж не в себе. Что стряслось? Надеюсь, не с дуриком твоим.

— Не с моим. С твоим!

Лера подтянула на коленях шелковые пижамные штаны, уселась на стул и отпила чай.

— Видела я его вчера. Всё у лысого прекрасно.

— С бабами твой лысый развлекается, пока ты тут депрессуешь, — выпалила Алина.

— Чего?! — Лера чуть не подавилась чаем.

— Того! Он дома у себя с этой… киской вашей леопардовой.

— Ты шутишь, — Лера не могла поверить в услышанное.

— А похоже?! — воскликнула Аля. — Я тебе звоню, а у тебя телефон выключен.

Не похоже, чтобы Аля ее разыгрывала. Она была взбудоражена не меньше самой Леры.

— И что? — Соломатина попыталась взять себя в руки, сделав вид, что ей абсолютно всё равно, с кем и как Полевой развлекается. — Зачем ты мне это говоришь? Чтоб я поехала ему презерватив на член надела. С этим он и без меня справится. Мы вчера поговорили. Мы окончательно расстались. У него своя жизнь. Пусть трахает, кого хочет.

— Лера, не дури! Он любит тебя, а всё остальное просто бл*дство.

Лера мрачно помолчала, потом грохнула чашкой об стол, не сумев сдержать уязвленных чувств.

— Вот сволочь. Он же мне только вчера говорил, что имя для нашей дочери придумал.

— Угу, — кивнула Аля. — А сегодня с киской развлекается.

— Чуть не на коленях умолял вернуться… Говорил, что любит и всё для меня сделает…

— Сволочь, — Алинка снова подлила масла в огонь ее негодования. — Лицемерная сволочь…

— Хоть бы погрустил для приличия. Я жрать ничего не могу, а он там развлекается, — глухо сказала Лера.

— Вот именно, — снова согласилась Алина.

Леркино сознание заволокло сначала болью и обидой. Потом бешеной злостью.

И эта злость сорвала ее с места.

— Поехали. Я, бл*ть, устрою им сейчас вечеринку.

— А ты прям в пижаме поедешь?

— Будем считать, что это костюм в бельевом стиле.

— Ага, Лёхе понравится. Если он выживет, конечно…