Глава 21

Мама, похоже, улавливает последнюю фразу или, возможно, считывает по моим губам и, ядовито улыбаясь, произносит, обращаясь ко мне: – Пока всего лишь твоя мать, Валерия. На самом деле в данный момент моя родительница далека от всего божественного. Больше всего она напоминает исчадие ада, со своими рыжеватыми волосами и очками, зловеще поблёскивающими под искусственным освещением. Эдакая демоница, пришедшая пожинать души. – Здравствуйте, мама, папа, – здороваюсь пересохшими губами, перекидываясь с отцом смущёнными взглядами. – Знакомьтесь, это мой коллега Руслан Жаров. Руслан, это моя мама – Вера Васильевна, и папа – Виктор Петрович. – Раз знакомству, – обаятельно улыбается Жаров, поднимаясь со стула, совершая положенные ритуалы между мужчинами, пожимая руку моему отцу. На секунду во мне рождается надежда, что Руслан сумеет перетянуть моих родных на свою сторону. Продемонстрирует моей маме, что на земле существуют и другие, подходящие для меня мужчины. И свет клином не сошёлся на её Платоше, но надежды разбиваются о суровую действительность, стоит только посмотреть на маму. – А мы вот не очень, – она высокомерно изучает Жарова поверх своих очков, отвечая за себя и за отца, – молодой человек, вы вообще в курсе, что Валерия замужняя женщина? В этот момент я мечтаю о том, чтобы земля под нами разверзлась и поглотила меня. – Мама! – возмущённо пытаюсь её остановить и жалостливо смотрю на папу, но отец боится мою мать не меньше меня. Он пожимает плечами, как бы говоря: «Родная, ну что я могу сделать?» – Не мамкай! Я тебя не для того родила, чтобы ты вела себя как… как падшая женщина и обжималась по углам с непонятными мужчинами при живом муже! Я ведь разговаривала с Платошей, он хочет обратно. В семью. И ты должна, ты просто обязана с ним объясниться! Мама говорит карикатурно, словно эти фразы ей совсем недавно кто-то вложил в рот. И у меня даже имелись подозрения, кто именно. Должно быть, Платон пересёкся с моими родителями после нашей встречи и настроил маму на свою волну. Но, несмотря на догадку, возмущение во мне растёт подобно снежному кому. Хотя вру! Оно множилось ещё со времён переходного возраста. Когда гормоны обрушились на мою голову, а характер против моей воли начал проявлять себя с самой уродливой стороны. Именно тогда я научилась врать, изворачиваться, хитрить. Чтобы погулять с подружками подольше, сходить в ночной клуб или просто отдохнуть от тоталитарной власти, царящей в нашем доме. Но годы безмолвного подчинения давали о себе знать головной болью, которая сдавливала мою голову после каждого разговора с родительницей. Закованное во мне желание высказаться, выплеснуть все эмоции прорвалось сквозь плотину безмолвия. Ломая, руша и плавя всё на своём пути. Я до чёртиков устала пытаться соответствовать её надеждам и мечтам о моей жизни, нарисованной в её воображении. И отчаянно понимать, что никогда не стану для матери хорошей дочерью. Сквозь шум в ушах различаю невозмутимый голос Руслана, заторможенно наблюдая, как он кладёт свою широкую ладонь поверх моей руки, приободряя. – Вера Васильевна, у меня в отношении вашей дочери исключительно серьёзные намерения. – Молодой человек, – голосом продавщицы из гастронома в период дефицита продуктов начинает мама, – я вам ещё раз повторяю. Моя дочь замужняя женщина. серьёзные отношения у неё могут быть только с мужем. А ты, Валерия, должна сейчас же позвонить Платону и поговорить с ним. Он ждёт. Я с такой стремительностью вскакиваю со стула, словно под задницей у меня выстрелила пружина. Смотрю на маму, ощущая, как гнев льётся изо всех возможных отверстий. Глаз, ушей, рта и даже пор. Я буквально горю желанием накричать на неё. От возмущения меня весьма ощутимо потряхивает. Если бы я весила побольше, то могла бы вызвать землетрясение магнитудой в девять баллов. – Не смей. Мне. Указывать. Я почти в разводе, – шиплю сквозь зубы, с трудом сдерживая крик. – Не смей ты так разговаривать с матерью, – её голос звенит на весь зал ресторана, мою маму не смущают любопытные и возмущённые взгляды. – Я взрослый человек, мама, хватит надо мной издеваться, – сиплю, ощущая, как невидимая рука словно сдавливает моё горло, мешая говорить. Я никогда не повышала голос на маму. Воспитание не позволяло. Поэтому сейчас пребывала в шоке от своего поведения. – Витенька, – мама хватается за сердце, обращаясь к папе, – что она такое говорит? Кажется, у меня начинается сердечный приступ. Вызови скорую. Я перевожу растерянный взгляд на Жарова, испытывая невероятных размеров смущение за то, что втянула его в эту уродливую семейную драму. Руслан со скепсисом наблюдает за моими родителями, словно он в курсе, что моя мама каждый раз, когда ей что-то не нравится, вызывает скорую. Если честно, иногда мне страшно, что один из таких спектаклей окажется не постановкой, но неотложка не захочет приезжать. – Прости за эту сцену, – вздыхаю, подавляя в себе горячее желание разреветься, молча наблюдая, как папа кружит вокруг мамы. Она ему борщ – он ей скорую по первому требованию. Может, это и есть настоящая любовь? Жаров обнимает меня, притягивая к своему телу. И неожиданно мне становится легче дышать. – Да нет, мне даже хотелось узнать, какой ты станешь лет через двадцать, – беззлобно поддевает меня. Боже, если бы он знал, что его слова – мой самый жуткий страх. Стать таким же манипулятором, как моя любимая матушка. – И зачем тебе это? – устало интересуюсь, чувствуя себя как выжатый лимон. После разговора с матушкой я ощущала себя как жерства ножевого ранения, потерявшая два литра крови. – Хочу понимать, к чему готовиться, – хмыкает, размеренно поглаживая меня по спине. Мне хочется поинтересоваться, к чему он собрался готовиться, но к нам удивительно быстро приближаются сотрудники скорой помощи, и все мысли вылетают из головы. Мама время от времени бросает в мою сторону обиженные взгляды, как бы спрашивая: «Ну что, ты довольна, довела до сердечного приступа?!» Правда, врачи заверяют, что с её здоровьем всё в порядке, но, заметив протест моей матушки, вкалывают ей какой-то препарат. Подозреваю, успокоительный. Неловко прощаюсь с родителями. Мама явно расстроена, что скорая её не забрала. И спектакль не вызвал оваций. – Дочь, ну что ты, не знаешь маму? Не нужно так остро реагировать, – отведя в сторонку, наставляет папа, добавляя к моему чувству вины ещё больше поводов для самобичевания. Он словно не замечает, что его супруга точно так же ведёт себя и с ним. Хотя, возможно, просто привык и смирился. Впрочем, возможно, его это даже тонизирует. – Ты ведь понимаешь, что ни в чём не виновата? Жаров заглядывает мне в глаза, словно боится пропустить какую-то важную эмоцию. И я вынуждена опустить ресницы, чтобы спрятать от него противную правду. То, что понимает мой мозг, совсем не совпадает с едким ощущением в груди. – Да, но мне не легче от этого, – тихо произношу, испытывая жуткий раздрай. – Только не говори, что вернёшься к мужу, чтобы угодить родителям, – Жаров не позволяет мне закрыться, приподнимая мой подбородок. – А почему тебя это так заботит? – интересуюсь, с любопытством рассматривая его.