ГЛАВА 40. ЖЕНЯ

И снова сердце воедино, Ни ран и ни осколков, Любовь меняет сильно, Ты не сдавайся только… За густым туманом, что как молоко пролился на наш район, я не вижу ничего кроме крыш многоэтажек. В белесой зимней дымке, солнце кажется мутным и бледно–розовым. Я напяливаю заношенную толстовку и утепленные штаны, а затем, зависнув у окна, обвожу пальцем ободок кружки, что стоит на столе. Кофе давно остыл и превратился в противную коричневую жижу. Я не хочу идти в универ, но я должна. Да и слез уже больше не осталось. Выплакала все за эти дни. Самые долгие дни в моей жизни. Будто наступила вечная полярная ночь и света не стоит ждать совсем. – Доченька, – мама в новеньком халате, без стука появляется в моей комнате.– Ты не помнишь, куда я положила свой телефон? Нигде не могу найти. – Он там,…на тумбочке в прихожей. Мама забывает о том, зачем пришла, видя меня на грани потери сознания. Ее теплые, ни с чем несравнимые прикосновения дарят утешение, а слова просто ласкают слух. – Если бы не ты, моя девочка, я бы превратилась в бомжиху, сражающуюся за место на теплотрассе. Ты сильнее меня, нас с отцом, потому что, смогла пережить потерю Сени и дать себе шанс. Да, я ненавижу…ненавидела Исаева, но после твоего рассказа, что брат употреблял в тайне от всех какие–то добавки, я многое поняла. Поняла, почему временами он надолго закрывался в ванной, почему его часто тошнило, и он практически ничего не ел целые сутки. Глеб не виноват в том, что наш Сеня погиб. Мое сердце разрывается от боли, но тебя я люблю не меньше его и буду любить всегда. Ты простишь меня? – Мам, – я опять реву. Оказывается жидкость во мне еще осталась. – Все будет хорошо. Мы с мамой крепко–крепко обнимаемся и из–за порывистого ветра, что нещадно тарабанит по карнизу, чувствуем себя в уютном гнездышке. – Ладно, я поеду. В такую погоду боюсь, опоздаю на лекции. – Да, конечно. Я там тебе бутерброды с собой приготовила. Возьми, пожалуйста. – Я же в столовую хожу. Мама вздыхает, бережно заправляет, волосы за мои уши и произносит: – Я пытаюсь начать сначала. Позволишь? – Хорошо. Съем их вместо завтрака. Улыбка на ее лице сияет всеми оттенками счастья, а я мысленно благодарю бога, что она оправилась от отношений с Мишаней. Кстати, я недавно подслушала ее разговор с подругой и узнала, что Мишаню закрыли за кражу. Нашел–таки себе постоянный кров. *** Преподаватели снуют около своего кабинета для отдыха, а я в полном одиночестве, не спеша двигаюсь по коридору к аудитории Кольского. Дашка, не скрываясь, болтает с Кирой и Полиной, делясь тем, где побывала на выходных. Моя персона их не отвлекает и они продолжают треп, даже когда я вхожу в дверь, чуть ли не задевая их плечом. Внутри просторного помещения собрались все одногруппники, кроме той троицы с ванильным парфюмом. Я ловлю себя на дежавю, так как таращусь вверх и не вижу того, кого хотела бы увидеть. На месте Исаева сидит Хатамян. Мне безумно, дико обидно, что я ни фига не могу с этим поделать. Сердце целую секунду не бьется, и я готова выбежать прочь, но меня тормозит собственная совесть. Я итак пропустила несколько занятий и сейчас должна взять себя в руки. – Что, Громова, не на кого метать гром и молнии? – Лопуховская смеется, вероятно, по той причине, что, наконец, поняла какое слово зашифровано в моей фамилии. Идиотка. – Да оставь ее. Она такая жалкая, аж за три километра жалостью несет. – Вторит Дашка, делая губами «чмок». Я неподвижна и не знаю, что им ответить. Потеряла голос в один миг и стою на точке, приковывая взгляды парней и девчонок. – Расслабься, дура, – Хатамян встает и хлопает в ладоши, отчего я вздрагиваю. – Ты никому на хрен не сдалась и лично меня мало волнует, в отличие вон от тех куколок, почему ты напоминаешь ребенка с куском дерьма во рту! Пульс учащается настолько, что я в момент глохну. Ни звуков, ни смеха, ни шуточек и всего прочего не существует. Только песня, что внезапно всплывает в памяти и заставляет воспроизводить слова раз за разом: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…» . Мое подсознание кричит – обернись! Я медленно поворачиваюсь и не верю своим глазам. Глеб с загипсованной рукой, выглядит как темный властелин, излучая энергию, которая с первых дней пробила мою оборону. Он обводит взглядом затихших студентов и фокусирует его на Арсене. – Что за сбор? Исаев? Рад твоему возвращению! – появившийся для проведения лекции Кольский хлопает Глеба по плечу. – Занимайте уже все свои места. Герман шагает к своему столу. Мимо меня и Глеба протискивается Кира и ее гламурный "хвостик". Дашка презрительно изучает Исаева и с кривой ухмылкой усаживается на свое место. Я двигаюсь, но рука Глеба останавливает меня. Наши пальцы переплетаются. – Ну что вы стоите? Исаев? Громова? – Кольский уже не скрывает свое нетерпение. – Сначала я хочу, чтобы Хатамян прямо сейчас, при всех извинился перед моей девушкой. – Расслабленно произносит Глеб и сжимает мою ладонь, словно ждет поддержки от меня. Я чуть не валюсь на пол от сказанных Глебом слов. Он, правда, произнёс это вслух или у меня галлюцинации? – Глеб, – я поворачиваю голову и шепчу, как заговорщица. – Что ты делаешь? Минутную идиллию разрушает Шишкина. Кто бы мог подумать, что она в числе первых начнёт атаковать: – Пипл схавает всё, да Жень? Какая же ты лживая всё–таки! Её поддерживают свистом Хатамян и Захаров. – Девушку? Вот это поворот! Это точно нужно сохранить для истории! – Лопуховская толкает Полину в плечо и та начинает снимать нас с Глебом на свой Айфон. – Хатамян! Я жду! – твердо произносит Глеб. Его словно не волнуют смешки и подколы. Он поворачивает голову и едва заметно улыбается мне. – Меня вообще кто–то слышит? Хотите сорвать лекцию? Исаев! – Герман Дмитриевич вырастает перед нашей парой. – Как только Хатамян извинится, вы сможете продолжить лекцию. Уверенность в голосе Глеба даже мне придает сил. – А то что, Исаев? Поступишь как ее бывший? Задавишь меня своей колымагой? – интересуется Арсен и смеется вместе с Захаровым. Я не хотела вспоминать то, как поступил Игорь, но, похоже, вселенная против меня. Желтов моё прошлое, а сейчас, мне важно будущее и оно рассыпается на глазах. К тому же, Игорьку ничего не светит, кроме нравоучений мамаши за безрассудный поступок – угробить человека. – Герман Дмитриевич, простите. Глеб не отступит, пока не услышит то, что хочет. Он очень упёртый. – Я не ожидала от себя, что способна на такой шаг. И радость поднимается к горлу, как пузырьки газировки. – Что же, – Кольский складывает руки на груди. – Вы самая интересная группа на моём веку и я с удовольствием напишу об этом статью. Хатамян, право выбора за тобой. Либо ты сглаживаешь конфликт, либо мы все маемся от безделья. Давай, практический урок для тебя. Армянин поднимается под смешки Захарова и Алимова. Его лицо багровеет, а в глазах дымится злость. – Извини, чувак. Аплодисменты окончательно убивают самооценку Арсена. Он плюхается на задницу, а я кручусь, не выпуская руку Глеба и целую его, стирая к чёрту все внутренние барьеры. Он мой, хоть я по–прежнему нахожусь в неведении, что между нами. – Громова! Что за драматический ход? – Кольский позади, вместе со своим вопросом, а я бегу из аудитории, на ходу соображая, как поступить дальше. *** Я как обычно не спала всю ночь, ворочаясь от мыслей. Каждый раз, шкала, с которой они меня накрывали, повышалась. Кое–как промучившись в постели до пяти утра, я встаю и занимаю ванну на полчаса. Где–то в коридоре пиликает телефон. Он принял входящее сообщение и оповещает меня об этом. Я накидываю полотенце на плечи и выхожу из помещения до потолка заполненного паром. Глеб: « Жду на улице» Улыбка с ноткой волнения поднимает уголки моих губ. Быстро сушу феном волосы, хватаю конфетку с кухонного стола и спешу одеваться. Уже перед выходом, оставляю маме записку, приклеив розовый стикер на зеркало прихожей. Из–за того, что я слишком шустро выскочила из подъезда, едва не шлепнулась на льду, что припорошило свежим снежком. Глеб замечает, как я машу руками, чтобы удержать равновесие и в одну минуту оказывается рядом. Сильные руки не дают мне упасть. Он не дает мне упасть. И уже давно. Просто я не хотела этому верить. Думала, что мы настолько разные, что никогда не будем вместе. А на самом деле, с нашей первой встречи, Глеб моя крепость, рядом с которой, я чувствую себя в безопасности. «Рядом с парнем должно быть безопасно, когда почувствуешь это выходи за него замуж…» Спасибо, Сеня.