Глава 30. Олег

Я прождал её долго. До момента, пока проводница не крикнула:

- Поезд отходит!

И запрыгнул в вагон.

Там, сидя на нижней, и глядя в окно, долго думал: что сделал не так? Не дожал? Или переборщил? Где и с чем? Теперь я желел, что выкупил это купе целиком. Мне бы сейчас не помешало иметь хоть какую компанию...

В отеле для нас приготовили люкс. На кровати рассыпали, в форме сердечка, лепестки алых роз. В центре — лебеди из полотенец. Всё, как заказывал. Не придерёшься!

Затем постучали. Доставка цветов и шампанского в номер. Я откупорил его, вылив львиную долю на чистый ковёр. Сбросил к чёртовой матери все лепестки с белоснежной постели. Лебедей пожалел! И ссадил на тахту.

«Ты плакала в вечерней тишине,

И слёзы горькие на землю упада́ли.

И было тяжело, и так печально мне,

И всё же мы друг друга не поня́ли!

Умчалась ты в далёкие края,

И все мечты увянули без цвета.

И вновь опять один остался я,

Страдать душой, без ласки и привета»,

- пришёл на ум стих Есенина. Жаль, что я не поэт, а всего лишь скрипач. Да и то, просто липовый!

Я отважился выйти наружу лишь к вечеру. Было грустно бродить одному. Питер — город любви. Только если ты вместе с любовью. И если один, он становится самым печальным на свете. Как склеп из холодного камня, скульптур и промозглых ветров. Нева не оттаяла, Мойка и то оставалась во льду. Холодный февраль! До чего же холодный. И с чего мне приспичило ехать сюда в феврале?

Я просто шёл, сам не зная куда. И сам не заметил, как вышел к мосту. «Поцелуев мост», - гласила знакомая вывеска. Я про себя улыбнулся! Какая досада. В одиночку стоять здесь, у самого злачного места во всём Петербурге. Помеченный множеством ярких замочков, этот мост, как реликвия. Как рукотворная ода любви!

Я прошёл до середины моста. Металлических прутьев не видно, они скрыты под слоем любовных замков. Здесь венчаются пары. Не в церкви, а именно здесь! Оставляют замочки, как символы вечной любви. А ключи отправляют на дно узкой Мойки. Трудно представить себе, сколько на дне этой речки ключей.

Мне вспомнилась песня Чижа. Такое забавное сходство:

- Весною незабвенною и я встречался с Леною,

И наш маршрут был трогательно прост:

Купив букет подснежников, влюбленные и нежные,

Мы шли всегда на Поцелуев мост.

Я нащупал замочек рукой. Наугад! Посмотрел на него. Сердце вздрогнуло, как от удара.

«Олег + Лена», - нацарапал корявыми буквами кто-то. А ниже значилась дата их свадьбы. Недавно, три года назад! Почти в то же время, когда я оформил развод...

Я вспомнил Оксану. Себя, тогдашнего. Освобождённого от тягостных пут своей питерской жизни. Мои клятвы и первую брачную ночь. Наше счастье, которое длилось недолго.

Но те десять лет рядом с ней для меня обесценились, стёрлись. А Лена... Всего один годик знакомства разжёг в моём сердце такой долгожданный костёр. Затушить его может лишь мысль, что она - не моя. Я поспешил. Я присвоил чужое! Она не моя. Я не должен был думать, что это - любовь.

Сердце болело так сильно. Я даже не думал, что будет так больно теперь. Город, словно тисками, сжимался вокруг. Не давал надышаться! И я сдался. Поехал туда, где покой. Где живые бывают нечасто. Я поехал на кладбище. Где похоронена мама и бабушка. Где, волею щедрой судьбы, похоронен отец.

И вот, я стою у погоста. Грандиозная тёмная гладь, как горячее олово, стонет у ног. Я стою, не решаюсь ступить на неё. И взойти на погост. Ведь меня же не звали?

Он стоит в полный рост. Эдуард Тимофеевич Громов. Бизнесмен и политик. Мэр города. Мой величавый отец. Он умер в расцвете мужской красоты. В свои 50 был исполнен харизмы. Чего только стоил суровый, пронзительный взгляд. Даже каменный Громов глядит сверху вниз на пришедших, как будто давая понять, что он выше других.

Хоть мама всегда говорила, что я так похож на отца, я по-прежнему с ней не согласен. Да, внешностью, может! Но характером в маму. Слишком мягкий, доверчивый, слабый. Эта слабость меня подводила не раз.

Подхожу, сделав шаг. И кладу свою руку на камень. Он холодный, но пальцы как будто живые.

- Здравствуй, пап, - говорю, и смотрю снизу вверх.

В тот далёкий, злопамятный год я был частью преступного мира. И о том, что отец скоро будет убит, я узнал не спроста. Помню, нашёл таксофон, тогда ещё были такие! Позвонил в резиденцию мера. Трубку снял кто-то из охранников. Возможно, из тех, кто дубасил меня?

- В среду, на Знаменке будет покушение на главу города, Громова. Предположительно в момент его возвращения в центр, машину расстреляют, - уведомил я.

- Кто говорит? - хмуро бросил охранник.

Я призадумался:

- Доброжелатель.

Званый приём, что готовился в старой усадьбе, был отменён. Я вздохнул с облегчением. Спас! Я всё же спас его от расправы. Несмотря ни на что, я простил и сумел одолеть в себе боль.

На дела я не ездил. В группировке я в целом держался особняком, и ни с кем не дружил. «На ковёр» вызывали нечасто. Я был кем-то вроде бухгалтера. Счетовод! Я любил считать деньги. Разрабатывал схемы. За всё время работы в преступной среде, никого не убил. Не моё! Ни наезды, ни даже «разводы мостов». Хотя «Батя», как мы нарекли главаря, частенько меня отправлял на серьёзные «стрелки». Дипломатия, что досталась мне от отца. Спокойный уверенный тон. Рассудительность. Внешность. Всё это было им на руку.

- Скрипача прихватите, - командовал батя.

А я неохотно кивал. В целом, в числе моих дел значился ряд махинаций. Я обманывал, да! Наживался. Было ли стыдно за это? Всего пару раз, когда видел, как вклады несли пенсионеры. Последние деньги они отдавали. Зачем?

Батя редко меня вызывал. Крышевал все аферы. Но помню, в тот раз настоял, чтобы я разрулил кое-что.

- Поедешь с ребятами, - дал он наказ.

- Для понта? - бросил я.

- Для проформы, - он докурил, посмотрел на меня.

Что-то звериное было во взгляде. Во всей его внешности, твёрдой, как сталь. Я не решился перечить, кивнул.

На разборку поехали с Колей «кастетом» и Васей «смычком». Было пару ребят посерьёзнее! Но они, со слов Бати, отправились раньше и ждали нас там. Где именно «там», я не знал. Всю дорогу смеялись и слушали музыку. Парни-ровесники, все «при делах».

- Слышь, Скрипач, а у тебя тёлочка есть? - завернул Коля за угол.

- На хрена ему баба, он скрипку ебёт? - Вася заржал, как койот.

Он обижался. Его погоняло «Смычок» утратило крутость, с тех пор как в их банде возник музыкант. То бишь, я!

- А ты со смычком? - хмыкнул Коля.

Никто из парней не придумывал кличку себе. Это имя, которым тебя называли в кругах, прилипало насильно. Коляну упало за драку! Не он навалял, а ему. Васёк отсидел за грабёж. Но умел «пресмыкаться», за что его и прозвали «смычок». И музыка тут ни при чём! Однако, довольная парочка старых друзей отыскала свой «почерк». Типа метки. Кастет и смычок находили в местах преступлений. И в этой машине нашли...

- Эй, там впереди, вроде, пробка? - прищурился я, разглядев странный «бал» из машин.

«Королевский кортеж» ехал прямо по встречной. Все жались к обочинам. Все, кроме нас.

- Пора! - крикнул Коля. И Вася достал из-за пазухи ствол. Двое других пацанов также вооружились.

- Слышь, скрипач, а ты чё без копья? - прозвенел голос сбоку.

Я не ответил. Сглотнул. В одночасье поняв, что стал пешкой в игре против бати. Не того говнюка, что отправил меня «разрулить разговор». Своего, настоящего бати. Отца...

Помню выстрел. Я сжался в комок! Заглушая его, прикрывая ладонями уши. Молясь про себя, чтобы в этой машине, что ехала мимо, был кто-то другой, а не он...

Помню, после всего. Когда парни «гуляли», я пил в одиночку, на старой квартире. В той комнате, где умерла моя мать. Помню, в беспамятстве жёг свои деньги. Всё, что скопил, взял и сжёг! А когда в дверь позвонили, открыл, не спросив. Получил удар в грудь. Отключился.

Очнулся в каком-то подвале. Руки связаны. Двое держат с обеих сторон. А третий - льёт воду на голову. Морда распухла, и во рту было со́лоно. Но я одним глазом сумел рассмотреть физиономию Бати.

- Олег, ты расстроил меня, - он вздохнул, - Я тебя приютил, принял в нашу большую семью. А ты мне вот так отплатил? Нехорошо это.

Сделав жест, он отвернулся спиной. А я получил удар в спину! Тело, уже равнодушное к боли, почти потеряло чувствительность. Мне с трудом удавалось стонать.

- Ну, хватит, ребята! Нельзя же вот так. Эту голову, светлую, нужно беречь, - Батя застыл всего в паре шагов от меня, наклонился, - Ты понимаешь, я должен убить тебя после всего, что ты сделал? Ты же практически выдал нас всех.

Я разлепил левый глаз, сплюнул кровь вместе с зубом.

- Но я не хочу, - с жаром выдохнул он, - Просто ты мне как сын, понимаешь?

Наверное, после, я очень хотел, чтоб меня посадили. Я очень хотел проколоться! Но так, чтобы вместо тюрьмы не попасть «на перо». Оказалось, что в частной охранке у мера был «свой человек». Он рассказал о звонившем. И день покушения перенесли, но не отменили. Громов умер! А я оказался сообщником с лёгкой руки своего главаря...

Мама лежит вдалеке от центрального входа. Вместе с простыми людьми. Глупо, конечно! Но я так хотел привести сюда Лялю. Познакомить их с мамой. В итоге, пришёл я один.

Мамино имя на камне. Цветов в вазе нет. Могила её припорошена снегом.

- Привет, мам, - говорю, - Это я.

Как давно я здесь не был. За могилами смотрят. Я плачу́ человеку и он присылает отчёт. У бабули в изножье какой-то сорняк. Я его вырываю, перчаткой сметаю нападавший снег.

- Наверное, ты - есть та самая женщина, которой я нужен, таким, какой есть, - я сажусь, ощущая потребность быть вровень, - Знаешь мам, я, наверное, так и умру в одиночку.

Безмолвие старого кладбища стынет внутри. Даже кровь циркулирует тише. Вот так взять и остаться, предать себя этой земле. Ах, мам, если б ты знала, как мне одиноко!

Сев по-турецки. Плевать на пальто! Я смотрю на неё. Навсегда обращённую в камень. Вдруг что-то падает сверху. Касается щёк. Я поднимаю глаза. Это снег! Белой рябью на фоне тяжёлых громоздких небес. Он сыплет и сыплет, холодный и мокрый. Попадает за шиворот, и на лицо. Мне должно быть холодно. Но я, в этот странный момент, ощущаю тепло. Вопреки всем законам природы.