Глава 32

Попытавшись открыть глаза, поморщился от колющей боли в висках. Где-то рядом были голоса людей, но я не понимал, что они говорят, — как сквозь толщу воды, только звуки глухим эхом звучат в ушах. Только спустя время постепенно начал врубаться.

— Очнулся? — мягкий голос Джексона заставил все же приоткрыть один глаз.

Он обеспокоенно вглядывался, кажется, пытаясь расковырять мне глаз шире. Судя по тому, что вокруг все такое же белое, как его халат, я опять в клинике.

— Оставьте нас. — Бас полкана не предвещал ничего хорошего, а мне, как и прежде, нечего ему сказать, зря приперся.

— Что с тобой происходит, Санек? — устало спросил Денис Викторович, подтаскивая себе стул и усаживаясь рядом со мной.

— Внедряюсь.

— Твоя задача сразу, целиком внедриться, а не частями! — рявкнул начальник. — Нахера, поясни мне, ты по всем притонам ежедневно граблями машешь и провоцируешь всадить тебе нож в сердце каждого первого?

В сердце, блядь. Да, именно в него, чтобы не болело. Чтобы перестало печь в груди так, что хочется вырвать эту адскую боль, ломая ребра. Кстати, кажется, их и сломали. Не помогло, значит.

— Значит, так, Борзов. Про тебя уже такие легенды ходят, что нам и делать ничего не надо. Такого психа-киллера можно законникам и прочим желающим уже на аукционе выставлять и срубить деньжат на хозяйственные расходы в отдел!

— Да пох…

— Это я уже понял! Только понять не могу, что тебе в преисподней понадобилось? К кому ты там спешишь? Третий раз ты уже тут! Не считая мелких увечий! Всему есть предел, Борзый. Уничтожать преступность физически и без тебя есть кому, ты не для этого создан был! Тебя в отделе называют «Агент-провокатор»!

Блядь! А вот это было бы смешно, если бы не было так грустно. Лучше бы не напоминал, звездный босс, может, я бы еще послушал его бубнеж немного.

— Малину принес? — надоело мне слушать одно и тоже.

— Да пошёл ты к черту со своей малиной! Ладно бы бухал да баб тискал по этим злачным заведениям, нет же, ты кулаки чесать туда ходишь! И ведь даже не смотришь с кем! Сколько уже желающих тебя завалить? Полсотни набрал? Пора поляну накрывать юбиляру?

— Ты встать можешь?

— Да. Что-то нужно? — зря подобрел Денис.

— Очень нужно. Встань и выйди отсюда.

— Идиот, — вздохнул шеф, — меня ты тоже провоцируешь? Что ты творишь, Сань? Не знай я тебя как облупленного, решил бы, что ты, обитая в этой сфере, сменил приоритеты.

Я закрыл глаза, не желая его слушать, может, он и продолжил бы меня пытать, но зашла главврач и выдворила полкана таким приказным тоном, что ему у нее можно мастер-класс попросить, глядишь, послушнее будут подопечные.

Мне нравится лежать с закрытыми глазами, ведь тогда я сразу вижу ее. Она смеется, убегая от меня по грядкам на дачах, в ее медных волосах играет солнце, и они как спиральки прыгают, заманивая меня. Замирает, с нежностью глядя в глаза, когда я ее поймаю, доверчиво подставляет свои сладкие губки, разрешая целовать их. Я не могу забыть нежную кожу под моими лапами и как жадно целовал ее, от вкуса которой дурею моментально. И пусть жжение в груди от воспоминаний словно мне сто паяльников прижгли, все равно это — лучшие моменты, только так я могу ее видеть. Я ведь даже фотографию ее не могу с собой носить.

Мне не хотелось выпускать ее из рук в ту ночь, но я даже за водой сбегал, едва отдышавшись, с дебильной улыбкой на всю рожу, вспоминал ее награду, обещанную за это. «Хоть троих детей проси». Нашел на ее кухне противозачаточные, хотел выкинуть упаковку в мусор, но решил, что это слишком подло, и поэтому просто выпотрошил все блистеры, смыв таблетки водой в раковину.

Ага, идиот, прав полкан. Потратив минут пять, перевернулся мордой в подушку, не желая никого больше видеть, кроме нее. И пусть меня убивают эти слова, которые она сказала: «Люблю тебя», пусть этот момент, как на зажевавшей пленке, повторяется раз за разом, сжимая сердце в тиски и тугим горьким комом подкатывая к горлу, но я хочу их помнить. Всегда, до последнего вздоха буду вспоминать ее тихое признание и робкий взгляд моей дерзкой Малинки.

Джексон вернулся опять не один. Задолбали шастать. А вот Сумрак явился впервые, меня всегда напрягала его способность видеть людей насквозь, даже не разговаривая с ними. Да и он не стремился к дружбе со мной, ревновал, считая, что мы с Леркой не просто дружим.

— Третий раз? — спросил Кир у Джексона.

— Четвертый. Первый раз он тренажерку в подвале дома разгромил, орал там как загнанный дикий зверь. Лапы до сих пор зажить не успевают, он их опять крошит.

Я не хотел вспоминать этот первый раз, но такой выброс эмоций у меня был впервые. От безысходности, от понимания, что я никогда не скажу ей этих слов, что скорее убью себя, чем позволю хоть на секунду ей оказаться под прицелом. Да, я разгромил, крушил все, и ни Кабан, ни кто-то еще меня не смог остановить, пока я разбивал кулаки не просто до крови, до торчащих костяшек, до хруста. И я не помню, как потом оказался здесь, наверное, кто-то из пацанов все-таки вырубил.

Кир с Джексоном еще перемывали мне кости, совершенно не парясь, что я их слышу, а я вдруг вспомнил его слова.

— Сумрак, почему ты сказал ей выбирать меня? Что-то там идеально несовместимые вроде, — повернулся я, сразу наткнувшись на его взгляд.

— Я думаю, ты и сам знаешь ответ. Потому что вы как из двух параллельных миров, которые никогда не должны были пересекаться. Я попробую объяснить. Приблизившись однажды, ваши чувства были как вспышка сверхновой, ударная волна которой столкнула ваши галактики. И теперь эту связь невозможно разорвать, истории известны несколько исходов. Либо гибель одной из них, либо объединение в одну с целым всплеском звездообразования.

Гаденыш, умеет же так сказать, что за душу берет. Хотя, может, только меня, Джексон вон стоит, в телефоне ковыряется, параллельно ему на вспышки.

— И не думай, что ей легче, чем тебе. Ты ведь знаешь, что я вижу? Вижу, как ломает тебя, а теперь представь, что с ней происходит то же самое.

Сука-а-а-а! Да этот тип сам может убить не только взглядом, но и словом. Ни один физический ущерб не сравнится с эффектом от его простых фраз. Как же больно! И жадный докторишка не дает яду, говорит, что нет касторки от такой болезни.

— Ты же можешь ей помочь? — вздрогнул сам от своего сиплого хрипа, спросив у этого любителя разобрать чужой мозг на нейроны.

— Нет. Она просит не говорить о тебе с ней. И… избегает встречи, просит предупредить, если ты приедешь к нам.

— Я не приезжаю.

— А вот это зря. Приезжай, — вставая, Кирилл зацепил мой взгляд.

Вот и думай теперь, это он внушил мне это желание мотаться к ним или я сам решил. Но съездить надо, конечно, хотя бы Кида проведать.

С этого дня у меня появилось еще одно непреодолимое желание: видеть Малинку хотя бы издалека. Едва меня выписали из больницы, каждый вечер я, петляя как пьяный заяц, приезжал к ее офису.

Она работала допоздна. Каждый день засиживалась до позднего вечера, потом ехала домой. Изредка заезжала к Воропаевым. Часто бывала в разных салонах, возможно, эти спа ей помогают отдыхать, а может, она привыкла ко всему этому.

Сегодня она выезжала куда-то на встречи, но я знаю, что вернется в офис свой. Купив кофе у Димки в мобильной кофейне, я ждал, когда Костя привезет ее обратно.

Моя Малинка как всегда одета с иголочки. Выглядит на миллион. Костя открыл ей дверь машины, подал руку и проводил до двери. Я улыбнулся, вспоминая, как она упрекала меня, что не открываю ей двери, вертелась тут, в этой самой машине, застряв между сидений.

Погрузившись в воспоминания, не заметил, как к машине подошел Костя. Постучав в стекло с пассажирской стороны, он забрался в салон.

— Привет. Не надоело тут пастись? О, кофе! — будто он мой опоздавший напарник, схватил горячий латте с ванилью и, несмотря на мой недовольный взгляд, нагло его хлебал, развалившись на сиденье.

— Не надоело. Чего тебе?

— Поговорить с ней не хочешь?

— Нет.

— Знаешь, я понимаю тебя. Правда понимаю и благодарен, что ты бережешь ее. Но… может пора поменять свою жизнь? Сменить работу.

— На какую? Сторожем на автостоянку пойти? Или охранником в супермаркет? — злился я, уж ему ли не знать, где обитает большинство таких как я после увольнения.

— А ты готов? Ну, я к тому, что ты сам себя не потеряешь, если в твоей жизни не будет больше этого драйва? Опасностей и прочего.

— Не знаю. Я уже не помню другой жизни. Но мне все равно не стать никогда таким, как этот дрищ очкастый.

— Послушай, Борзый. Я бы не лез… но она любит тебя.

— Кого? Крутого перца на «Гелике»? — не выдержал я, переходя на рычание, на отчаянное рычание смертельно раненного зверя, не способного уйти, но и не способного и сдаться без боя.

— А если не будет его больше? Если я стану обычным мужиком, ходящим на работу в пиджаке и галстуке? Она будет любить? Не того, на кого она восхищенно смотрела в лесу, не того, кто кажется ей бесстрашным супергероем? Такого — будет? Не лихого парня со шпионскими примочками? А обычного, как все! Она знает меня другим? Нет? Так кого она любит?

Костя молчал, пока меня разрывало, хмуро пил мой кофе. А мне казалось, что сказал это вслух — и стало еще хуже. Как будто я и правда потерял себя ради нее.

************************************

Лена, спасибо! Я плачу! Коллажи бомбические! Даже Муз растрогался!