Глава 19. Тепло

POV Егор

Наши дни

— Сколько у нас еще времени до твоего самолета?

Я смотрю на часы.

— Сейчас без пятнадцати час ночи. У меня самолет в шесть утра. До аэропорта ехать полчаса. У нас еще где-то три с половиной часа.

Говорю это и понимаю, что меня охватывает тоска. Совсем скоро мне придется попрощаться с Селестой и лететь в Вену, а потом в Москву.

— Можем сейчас дойти до церкви Сен-Сюльпис. Она была одним из центральных мест действия книги Дэна Брауна «Код да Винчи».

Если бы я еще читал эту книгу…

— Давай дойдем.

— Эта церковь не такая знаменитая, как Нотр-Дам, но тем не менее является очень значимым местом в Париже. Сейчас она уже закрыта, но снаружи можем посмотреть ее.

— Хорошо, мне интересно глянуть. Я не видел ее во время своей первой поездки в Париж.

А куда нас тогда вообще учителя водили-то? На Эйфелеву башню, в Лувр, в Нотр-Дам. И все. По ночам, когда мы с Кристиной сбегали из отеля, гуляли в тех же окрестностях. И тут я понимаю, что вообще ничего не знаю о Париже. Хотя раньше думал, что видел в этом городе все. А оказалось, что ни черта я тут не видел.

Париж мне сейчас открылся с другой стороны. Наверное, со стороны местных жителей. Ведь там на Монмартре закат встречали далеко не туристы. В барах сейчас битком набиты тоже местные жители. Ну а то кладбище — вообще отдельная тема. Не думаю, что туристы ходят туда толпами. Даже чтобы посмотреть на могилы Оскара Уйлда и Джима Моррисона.

— Егор, все хочу у тебя спросить и забываю, — Селеста вырывает меня из размышлений. — А откуда ты так хорошо знаешь французский язык?

— Я учил его в университете.

— Круто. Ты говоришь идеально. Я не заметила у тебя ни одной речевой ошибки.

— Приму это за комплимент от филолога. — Я расплываюсь в улыбке. Мне правда приятно слышать это от нее. — А какие ты знаешь иностранные языки?

— Только английский. Но после окончания Сорбонны у меня совсем нет практики. Боюсь, что скоро начну его забывать.

— Смотри сериалы на английском.

— Смотрю. Они помогают поддерживать восприятие на слух, но не разговорную речь, увы.

— Если хочешь, можем перейти сейчас на английский.

— Ой нет! — кажется, мое предложение напугало ее. — Давай останемся на французском.

— Как скажешь.

Мы идем по тротуару, держась за руки. Сейчас мы на тихой улице без баров и тут кажется, что город уже спит. Прохожих очень мало, машин тоже. Тротуар вымощен старой кирпичной плиткой. Хмыкаю про себя. Когда-то в Москве тоже такие были в центре, но новый мэр сразу, как вступил в должность, принялся перекладывать плитку и бордюры.

— Давай немножко посидим на лавке? — Селеста тянет меня к ближайшей скамейке на тротуаре. — У меня устали ноги.

— Давай.

Я опускаюсь на нее первым и усаживаю Селесту к себе на колени. Я облокачиваюсь на спинку лавочки, Селеста поудобнее устраивается на моих ногах и обвивает меня рукам за шею. Смотрит с хитренькой улыбочкой.

— Как ты оказался в том баре?

— В котором мы с тобой познакомились?

— Да.

— У меня задержали рейс, и я решил погулять по Парижу. Не сидеть же всю ночь в аэропорту. Таксист привез меня к Триумфальной арке. От нее я пошел гулять по Елисейским полям, потом зашел в сад Тюильри. От него решил идти в левую сторону. Улочками вышел на Rue de l'Opera, увидел много баров и захотел выпить. Зашел в тот, в котором сидела ты. Официант сказал, что свободных столиков нет, и он может предложить мне только место за барной стойкой. Так я оказался возле тебя, моя прекрасная незнакомка.

— Что ты обо мне подумал, когда только увидел меня? И зачем ты так пристально меня рассматривал?

— Меня удивило, какая ты простая и непохожая на всех девушек из Москвы, которых мне довелось встречать в барах.

Она вскидывает бровь.

— И чем же я от них отличаюсь?

— Всем. Тем, что ты не пыталась познакомиться со мной первая, тем, что ты обычно одета, и тем, что ты показывала мне свой характер с самой первой минуты. Мне нравится, как ты дерзишь и каждый раз готова вступить со мной в войну, если тебя что-то не устраивает.

Я не могу удержаться и провожу ладонью по ее лицу, заправляю за ухо кудрявую прядь. Сердце в груди отчего-то быстро колотится и кажется, что мало воздуха. Она сейчас так близко, что дух захватывает. Какая же она…

У меня даже нет слов, чтобы описать ее.

— Ты очень красивая, Селеста. И с тобой очень тепло. Мне никогда не было ни с кем так тепло, как с тобой.

Она смущенно улыбается и отводит глаза от моего лица в сторону.

— Спасибо, Егор.

— Но тебе, наверное, часто мужчины говорят эти слова? — мне не удается удержаться от горечи в своем вопросе. Уверен, что у нее отбоя нет от поклонников. И очень странно, что она три года одна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— На самом деле нет. Я не могу сказать, что слышала много комплиментов в своей жизни.

— Почему? — меня очень удивляет ее ответ.

Селеста пожимает плечами.

— На самом деле у меня не много мужчин было. Так что особо некому было делать мне комплименты. Толп поклонников и десятков свиданий в неделю у меня никогда не было.

И мне почему-то нравится ее ответ. Почему-то я рад тому, что у нее было не много мужчин, и она не много комплиментов слышала. Я хочу делать ей эти комплименты. Я хочу быть тем мужчиной, от которого она будет слышать красивые слова.

Вот только через три с половиной часа мне надо ехать в аэропорт.

Проклятье!

Я притягиваю ее к себе для поцелуя. Аккуратно касаюсь ее губ своими, запускаю ладонь в мягкие волосы.

— Ты очень красивая, — повторяю ей, целуя лицо. — И с чего ты взяла, что ты не умеешь танцевать? Никогда не видел никого, кто танцевал бы лучше тебя. Я не мог оторвать от тебя глаз.

Я говорю эти слова и чувствую, как ее расслабленное тело резко напрягается и становится чуть ли не каменным.

— Танцы — это не про меня. У меня нет ничего общего с танцами. И я этой ночью танцевала впервые за 10 лет. Не знаю, что ты со мной сделал, Егор, что я решилась на этот шаг ради тебя. До сих пор не могу поверить, что сделала это. Просто… — она запинается. — Когда я соглашалась идти с тобой гулять, я не думала, что вот так все обернётся. Что я станцую, спустя 10 лет после того, как зареклась это делать.

Селеста говорит это с сильным напряжением в голосе. Такая интонация заставляет меня оторваться от ее шеи, которую я покрываю поцелуями, и заглянуть ей в лицо. Она смотрит на меня стеклянными глазами.

— Почему ты так реагируешь на мои слова? И почему ты не танцевала 10 лет?

Селеста быстро отворачивает голову, и я догадываюсь, что она пытается скрыть выступившие слезы. А затем и вовсе говорит с сильной горечью и сумасшедшей болью в голосе:

— Потому что 10 лет назад я узнала, что моя родная мать была танцовщицей «Мулен Руж».