57. Пророк

— Сюда нужно будет поставить нормальную кровать, — говорю специально, чтобы отвлечься, не думать, а самое главное, не чувствовать, как прогнувшаяся под нашим с Миланой общим весом, металлическая сетка толкает нас друг к другу.

— А мне эта очень нравится, — она смеётся снова, она радуется всему, что с ней происходит — новым знакомствам, этой отдельной комнате, этой скрипучей койке. — А еще мне очень нравится, как ты ворчишь…

— Моя солнечная девочка, тебе везде хорошо, да? С тобой, — я добавляю то, что точно отражает мое внутреннее состояние. — С тобой везде хорошо.

— Мне хорошо только там, где есть ты, — она, сумасшедшая, целует меня в уголок рта, не понимая, видимо, что я и без этого реагирую на ее близость очень и очень остро, что я, даже не прикасайся она ко мне, не смогу сегодня заснуть от возбуждения. Я "вижу" какая она сейчас — даже физическая боль не может уменьшить ее сияние, не может погасить ее ослепительную ауру, в свете которой, я просто купаюсь, напитываясь силой и теплом. Я отдыхаю с ней рядом и душой и телом. Да, телом… тут я погорячился. Мог бы, но ведь ранение — это не шутки, каждое неосторожное движение причиняет боль! Но я снова недооцениваю своих близких, в том числе Рыжую, потому что Милана добавляет, улыбаясь. — Зоя сделала мне укольчик, так что почти не больно. И кое-что рассказала из своего опыта… в подробностях. Хочешь, покажу?

По тону, по сбившемуся дыханию Миланы понимаю, что именно она собирается показать. И вопреки здравому смыслу, не могу не согласиться! И только торопливые шаги по коридору, замирающие рядом с нашей дверью, заставляют разочарованно вздохнуть и подняться со своего места. Еще не услышав стука в дверь, я "вижу", что что-то случилось. Обычно пришедшего я впускаю в комнату. Но не сегодня. Сегодня я не хочу, чтобы рассматривали, смущали, тревожили мою солнечную девочку, поэтому, накинув на голые плечи рубашку (хорошо хоть брюки не снял), я выхожу в коридор сам.

— Давид? — не могу сдержать насмешливых ноток в голосе. — Я думал ты сегодня уже… хм, не освободишься!

— Я бы и не освободился. Ни сегодня, ни завтра. Если бы мог. Но у нас проблема, Пророк. И серьезная. И, прости конечно, но ТЫ тоже срочно должен освободиться. Я к Антону, а ты собирайся, — и уже развернувшись, чтобы уйти, добавляет. — И пусть Милана замкнется, ей бы ещё охрану… точно, сейчас Стрелка пришлю. До его прихода сам никуда не уходи и никому не открывай.

Я еще несколько секунд ошарашенно смотрю в его удаляющуюся спину, не понимая, к чему такие предосторожности — Лёха Стрелок уже много лет не стоял в охране и ночных дежурствах в силу своего положения — у нас есть для этого сотни молодых парней! Да и почему я должен замыкаться — территория завода охраняется так хорошо, что и мышь на нее незамеченной проникнуть не сможет!

Но делаю все-таки так, как мне сказано, про себя ухмыляясь — Давид мной командует!

— Что случилось, Женя?

Как же ласково у нее это получается! Как же звучит мое имя, непривычное, забытое, доступное единицам в моем окружении, в ее устах — до дрожи, до сладостного спазма в районе сердца!

— Женя, что случилось? Почему ты замер? — Милана испуганно вскакивает на кровати, шипит от боли, видимо, неловко двинув рукой.

Я отмираю. Шагаю к ней. Я хочу сказать… Столько слов сейчас толпится, кружится в моей голове! Я не знаю, с чего начать, как объяснить моей девочке, как сильно она мне нужна, как я люблю ее. Уговариваю сам себя не спешить, потому что у нас с ней впереди вся жизнь. Но не могу, не хочу… Чувствую, что должен…

— Да Женя! Ты почему такой? Что он тебе сказал?

— Слушай… я вот думаю, — взяв единственный стул в комнате, ставлю напротив нее, сидящей на кровати, сажусь сам, упираясь своими коленями в колени Миланы и говорю. — Раньше у нас паспорта были, так?

— Ну да… наверное… Я не помню.

— Туда детей записывали, прописку там, семейное положение. Это ведь очень важно для организации жизни, для государства и самого человека — структура получается, определенность, уверенность, наконец, в том, что ты — значимое, социальное существо. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю. Но как-то же жили без этого столько лет…

— Поэтому и нет у нас сейчас порядка. Но я подумаю над этим вопросом. Пора уже законы создавать. Иначе, на одном авторитете страну из руин не поднимешь… Но я ведь ещё и с той целью, чтобы… ну для себя лично, в общем.

— Ты хочешь иметь паспорт? — она хохочет, и я не могу сдержать улыбку. — Да зачем?

— Твое имя туда впишу, чтобы быть уверенным.

— В чем? — смех моментально прерывается и Милана говорит абсолютно серьёзно.

— Что ты меня не бросишь.

— А ты?

— Что я? — не понимаю, куда она клонит.

— Ты меня не бросишь?

— Так вот… создам такой закон, чтобы мужчины не имели права своих жён бросать… и детей!

— Хорошо. Ну а если мужчина разлюбит? Вот вдруг другая ему понравится? И что делать тогда? В паспорте-то уже место занято? Вырвать лист? Убить жену? Жить с двумя?

— Дурочка! Не знаю… Ты права. Тут все обдумать нужно… Но ты же поняла, к чему я это говорю?

— Не-ет…

Поняла. По голосу слышу, что поняла. Но хочет все-таки, чтобы я сам…

— К тому, чтобы ты понимала, что хоть у меня и нет пока, заметь, только пока, возможности доказать, узаконить, так сказать, наши с тобой отношения, но это все очень серьёзно. Я не из тех, кто может передумать или разлюбить. У меня так: раз и навсегда. Поэтому всё… ты попалась! Никуда не отпущу!

— Мог бы просто сказать, что любишь, и не выдумывать вот этих сложных словесных конструкций…

Стук в дверь не даёт мне возмутиться ее неуважением к моим попыткам дать ей какие-то гарантии. А может… может, и правда, все это ни к чему? И нужно просто быть рядом и чувствовать?

И прежде чем выйти за дверь, я обхватываю ее лицо ладонями, целую призывно распахнутые губы и шепчу прямо в них, по одному слову на каждый поцелуй:

— Люблю… очень… безумно… тебя… люблю, — потом встаю, и уже от входа говорю ей. — Замкнись и никого не впускай. За дверью будет дежурить человек, которому я полностью доверяю. Никуда не выходи, пока я не вернусь. Спи, тебе нужно выздоравливать.

И, перекинувшись парой слов с сонным Лёхой Стрелком, тоже ничего не понимающим, но лишних вопросов, к счастью, не задающим, я шагаю в сторону комнаты, из которой пришел всего часа полтора назад.