Глава 23

– Никак не называй, чудовище! Меня из-за тебя арестуют!

Ритмично долбятся в дверь силы преступнопорядка, я смотрю на это чудо инкубное. Наверняка девушкой притворяется, чтобы жалость вызвать. Или наивных путниц в подмастерья заманивать.

Здесь небольшая, но хорошо укомплектованная мастерская. Три верстака. На металлических полках висят и лежат инструменты: плоскогубцы, зажимы, напильники, надфили и множество штук, названий которых я не знаю. Полно банок с крупинками разноцветного металла и баночек с камушками.

К столу над Кэссом прикручены точильные и полировальные круги. На столе в другом углу стоит микроскоп и вокруг расставлены мелкие плошки со сверкающими камнями.

В третьем углу тоже стол, возле него – труба с ответвлёнными от неё гибкими шлангами с горелками на конце, а на полках над ним расставлены разномастные тигли.

Телевизор тут, кстати, есть: маленький, в четвёртом углу. На столе под ним весы, пакетики с драгоценностями, пустые пакетики и гора бирок.

Блюдо с нерасфасованными блестящими бусинами. Из таких состоял браслет, подаренный мне Лео.

Лео…

«Что с ним? Как он там? Жив ли?» – мысли пролетают стремительно, на миг оторвав меня от реальности с бьющимися в дверь неизвестными инкубами.

В памяти высвечивается красивое лицо в обрамлении тёмных волос и рогов, и я с болезненной остротой вспоминаю демоническую эффектность его черт, удивительную для демона чуткость, его тёплые руки, заботу…

Я хочу к нему сейчас.

Касаюсь золотых бусин с буквами: «Л», «Е», «О». Не могу точно сказать, именно такие были бусины на том браслете или просто очень похожие.

Да это не важно.

Мне здесь делать нечего!

Разворачиваюсь к Кэссу, проползшему почти половину пути к двери, пока я ностальгировала над бусинами, и преграждаю ему дорогу:

– Ты знаешь, как отсюда выйти!

Он вздрагивает. Ёжится. Во входную дверь долбятся всё сильнее. За стеной что-то грохочет и звенит – похоже, узкое окошко выбивают. Ещё немного, и нападающие будут здесь.

– Показывай дорогу, я выведу! – перекрикиваю шум.

– Как ты отсюда выйдешь, дура?! – рявкает Кэсс и поднимается на ноги. Он одного со мной роста. – Мы заперты!

– Если вырвемся из окружения – с тебя указание пути наружу!

Мгновение помедлив, Кэсс кивает и бросается распихивать готовые украшения по карманам. Задевает блюдо с бусинами, и они сверкающим каскадом осыпаются на пол. Не важно!

Грозно взглядываю на Саламандру:

– Давай, вырастай обратно и проламывай вон ту стену! – указываю на стену, которая по моим прикидкам не должна выходить в квартиру Кэсса, а вести куда-то в другое место.

– А? – На морде Саламандры полное недоумение, хвост дрожит.

– Говорю: обратно увеличивайся и проламывай стену.

Она моргает, оглядывается на стену и снова обращает на меня взор невинных пёстрых глаз. Если бы не грохот ломаемой двери, решила бы, что она надо мной издевается.

Но нет, похоже, эта зверюга действительно не знает, как вырасти обратно и проломить стену, а я ведь рассчитывала на ней от погони уйти.

Так…

Кэсс продолжает набивать карманы украшениями.

Так…

– Са-ла-ман-дра, – тяну я, а она смотрит на меня глазами котика из Шрека.

Наружная стена квартиры, в которой за пределами этой комнаты прорезано кухонное окно, прошивает глубокая трещина. Да они так дом снесут!

Гаснет свет.

В кромешной тьме грохот обостряется до невыносимости, заглушает даже мысли. Саламандра прижимается к моей ноге, обхватывает. Грохот всё громче, ближе, кажется, весь дом содрогается и трещит.

Это конец? Или мне повезёт, и инкубы с суккубами нас не обидят? Может, просто сдаться и надеяться на чудо?

Да ну!

Лучше взять всё в свои руки и управлять судьбой.

Отцепив лапы Саламандры от ноги, сажусь и в темноте обхватываю её крепко-крепко. Она тоже обнимает меня лапками, цепляет коготками.

– Послушай! – кричу сквозь грохот со всей возможной уверенностью в своих словах, я обнимаю её, говорю, верю и чувствую в себе магию. – Ты – сильная! Ты большая и сильная, а стены вокруг – они как картонки, они не могут тебя удержать, потому что ты непобедима, ты неостановима, ты самая лучшая, самая сильная, самая прекрасная Саламандра на свете! И ты знаешь это, ты веришь в себя, ты всё можешь, сейчас ты собираешься с силами, ты крепнешь, к тебе возвращается мощь. А стены истончаются, они ждут, когда ты проломишь их и вырвешься на свободу. Ты всё можешь!

Магия пронизывает меня до головокружения, и кажется, что я растворяюсь в ней, растворяюсь и в Саламандре, и в стенах, о которых говорила…

Саламандра вырывается из моих объятий, поднимается. Она… большая, больше, чем была только что, я ощупываю её лапы: под чешуёй бугрятся каменные мышцы.

Она правда стала больше. Я ощущаю исходящую от неё силу, я сама верю в неё.

Ударом хвоста Саламандра сносит столы и полки. Взвизгивает Кэсс.

В темноте тело Саламандры наливается огненно-золотистым светом. Она неярко, но так красиво сияет: между чешуйками кожа ярче, а их маковки темнее. Глаза пылают таким же ярким огнём, в зрачках кружатся его водовороты, огненные узоры расползаются по морде и хребту, дополняя образ.

Самая прекрасная Саламандра на свете…

Поднявшись на задние лапы, она разворачивается в тесной мастерской. Твёрдо упирается в пол всеми четырьмя лапами, наклоняет узорчатую голову. Рывок – и Саламандра проламывает стену. Нас с Кэссом окатывает пылью и штукатуркой. Он кашляет, а я, прикрывая глаза, иду за Саламандрой.

За стенами что-то ломают, но на миг останавливаются, и в резкой тишине звенит изумлённо-восторженно-испуганный крик Кэсса:

– Кто ты?!

Оглядываюсь вся такая в облаках подсвеченной Саламандрой пыли, и Кэсс смотрит на меня с ужасом и благоговением… Пафосный какой-то момент получается, требует эпичного крутого заявления.

– Просто девушка с Земли! – изрекаю я, прежде чем непафосно ломануться следом за Саламандрой, потому что нам пора бежать.

***

Удар руки с белыми когтями – и стена с грохотом разлетается, обдавая Гатанаса Аведдина осколками. Они отскакивают от его брони, марают пропылившиеся белые одежды.

Никогда ещё Гатанас не позволял себе так свободно, с таким почти упоением разрушать. Непривычно долго он находится в половинчатой трансформации, чтобы вместе с Леонхашартом разносить перегородки и лаборатории ради собственного спасения.

Именно ради спасения.

Логическая часть его разума, конечно, верит, что Юмаат, поизучав их пару недель, отпустит их целыми и невредимыми, и в этом плену рискует пострадать только архидемоническая гордость. А вот эмоциональная составляющая как-то не очень желает проверять на собственной шкуре благоразумие знаменитой на весь Нарак учёной.

Скрипит металл, лопается пластик, штукатурка, куски камней и гипсолита летят во все стороны. Попадающиеся на пути приборы разламываются с диким хрустом, и этот непрекращающийся шум, эта дикость, чёрно-лиловый вихрь рядом с ним рождают в груди Гатанаса первобытный рык.

Ему всё труднее не заразиться безумием разрушения и не трансформироваться полностью: полная трансформация архидемона даже в этом подземном комплексе может привлечь Безымянный ужас.

Рядом мелькают крылья, чёрная смазанная фигура – одним мощным ударом рогов Леонхашарт сносит сразу три перегородки. Лиловые глаза ярко выделяются на суровом лице, а фигура теперь намного мощнее. Он тоже на грани полной трансформации, и Гатанас следит за ним, чтобы при необходимости остановить быстрым вырубающим ударом.

Чёрный и белый таран двигаются дальше. Порой лампы гаснут, и в сумраке видно, что глаза Леонхашарта слегка светятся. Сосредоточившись, он снова бросается на стену и сносит её, разметав каскад обломков и подняв очередные облака пыли. Она оседает на его мощном теле, чтобы в следующий рывок слететь.

Следит Гатанас не только за тем, чтобы Леонхашарт не трансформировался.

Гатанас анализирует это удивительное существо – архидемона со своей парой, архидемона с пробуждённым родовым артефактом. Тысячелетия в Нараке не было никого подобного, и вот теперь совсем рядом – только когтистую руку протяни.

Изумительно.

Наблюдать, как он, даже толком не осознавая этого разумом, стремиться защитить свою пару.

И как ему начинает подчиняться родная стихия.

Не сырая, неотёсанная магия, поток неодушевлённой силы, которую скармливали Безымянному ужасу, и которая, несмотря на всю опасность привлечь его внимание, не была и вполовину так хороша, сытна и великолепна, как магия одухотворённая, личностная.

Демонов не учат ею пользоваться, наоборот, с самого рождения делают всё, чтобы магия оставалась в сыром виде, не принимала свою, если так можно выразиться, причудливую форму. Не учат пользоваться этой формой. Учат лишать магию любых признаков, превращать в поток слепой силы.

Особенно это касается архидемонов. За исключением рода Гатанаса Аведдина – стражей, изучавший свой дар, чтобы в долгожданный момент освободить источники других родов от вечного сна.

Ещё исключение – агенты для работы в других мирах, но они не обладают такой восхитительной мощью.

А теперь Гатанас наблюдает, как пробуждается истинная форма магии Леонхашарта. И тот этого, похоже, даже не замечает.

Не видит, как стены проминаются за мгновения до его ударов, как они, ощущая его желание, начинают расходиться в стороны и ломаться. Не видит отскакивающих с его пути обломков и сдвигающихся камней, изменяющих траекторию камушков, загибающихся кусков металла.

Ослеплённый инстинктом защиты пары, Леонхашарт не осознаёт, что его разрушительность сейчас так велика не только из-за физической силы и напитанных магией мышц, а потому, что его пробуждающаяся магия начинает работать по-настоящему.

Он не может видеть, как сияют его глаза.

Скрежет разносится по этажу. Скрежет и хруст. Гатанас останавливается, а Леонхашарт не успевает и со всего размаха сносит стену.

– Этого достаточно? – Гатанас нервно оглядывается. – Сам понимаешь, я в архитектуре не смыслю.

Сам он бы не догадался обрушить часть помещений, чтобы перебраться вверх по линиям разломов или шахтам эвакуационных выходов – в зависимости от того, что на момент обрушения окажется ближе. Гатанас и не согласился бы на такую авантюру, если бы не верил, что силы Леонхашарта пробудятся достаточно для их спасения.

Леонхашарт подходит к изломанной стене и касается её ладонью. Закрыв глаза, прислушивается к скрежету перекрытий.

Щебень осколков подрагивает вокруг него, десятки мелких камушков и обрывки проводов вибрируют, чувствуя неосознанный приказ его неумелой, неосвоенной и неосознаваемой магии. Эта мелкая дрожь – такой большой шаг вперёд для Нарака. И Гатанасу хочется кричать от радости, но он молчит: пара не должна всё понять слишком рано.

Пару нельзя вводить в резонанс раньше времени.

А наступило это время или нет, Гатанас пока не знает, но уже сейчас ему больно от того, что из-за Безымянного ужаса красота магии Мацабьеров вместе с родовым артефактом исчезнут навсегда.

Его мысли прерывает вой сирены. Она захлёбывается на высоких нотах, хрипят повреждённые динамики. Уцелевшие сигнальные лампы мигают среди кусков стен. Свет кое-где прорывается сквозь слои пыли, рассекает темноту обесточенных помещений, подкрашивает всё вокруг тревожным оранжевым светом.

– Достаточно. – Леонхашарт распахивает свои неестественно сияющие глаза. – За мной!

И Гатанас отправляется за ним, смело шагая по вибрирующим камешкам и кусочкам металла.