Глава 51

А в ответ – тишина, даже отголосков эха нет.

Просто тотальное одиночество и безысходность замкнутого мрачного и чуждого пространства.

– Ризи! – Шаакаран бросается к лестнице, соскакивает вниз, мечется по прихожей, не зная, то ли искать по комнатам, то ли бежать наружу.

Сверху хлопает дверь, шлёпают шаги:

– Тихо! – громко шипит Манакриза.

Шаакаран бросается назад, поднимается на несколько шагов по ступеням и осторожно заглядывает вверх. Манакриза стоит в одной сорочке, с распущенными волосами, раскрасневшаяся и злая.

– Я говорила так меня не называть! – Её глаза сверкают, и в этот момент она хоть и не накрашена, не напомажена, и причёски как таковой нет, только грива тёмных волос, и сорочка – простой лоскут шерстяной ткани без всяких изысков, а всё равно в этот момент она чудо как хороша.

Ещё бы не это обещание медленного мучительного убийства во взоре…

У Шаакарана срабатывает давно выработавшийся рефлекс: бровки домиком, взор голубых глаз – проникновенно-печальный:

– Я испугался, что ты меня бросила.

– Тебя бросишь, как же, – ворчит Манакриза, но убивать не бросается.

И когда Шаакаран взбегает по лестнице и следует за ней в комнату через дверь от зала, она ничего не говорит. Просто молча заходит в свою небольшую спальню с каменными стенами, узким окном-бойницей и одной единственной лампочкой, светящейся, правда, довольно ярко. Скромность жилища, его блёклость и неуютность вводят Шаакарана в ступор. Замерев на пороге, он оглядывает стены с металлическими поручнями, на которых развешаны детали костяной и металлической брони и одежда, серый пол, железный ящик в углу.

«У нас в тюрьмах лучше, чем здесь, как она может так жить?» – от непонимания у Шаакарана голова просто раскалывается. Конечно, он успел заметить бедность и неустроенность мира, но ему казалось, что внутри домов как-то… покомфортнее.

А Манакриза садится на расстеленный на полу матрац спиной к сидящей на коленях маме. Та костяным гребнем продолжает расчёсывать её волосы.

– Присаживайся, – предлагает Нариза.

– Куда? – недоумевает Шаакаран, ведь здесь нет даже подушек!

Нариза, перебирая волосы дочери, разглаживая их гребнем, искоса на него взглядывает и округляет глаза.

– А что это вы на меня так смотрите? – настороженно интересуется Шаакаран, Манакриза оборачивается к маме.

– Рога… – только и произносит ошеломлённая Нариза.

Шаакаран сразу понимает, к чему она клонит, и выпаливает:

– У меня хорошие рога! Демонам положено иметь рога, чем больше, тем лучше. И хвосты. У котодемонов хвосты всегда. А я частично котодемон. Я хороший, нормальный демон. Не мутант.

– Тогда это обычное любопытство, – Нариза заставляет дочь развернуть голову и начинает разделять волосы на пряди. – Манакриза прежде мужчин в дом не приводила.

– Мама, это не мужчина, это демон.

– Ну, – Нариза осматривает Шаакарана и особенно задерживается ниже пояса. – Демон или нет, но у него, судя по всему, есть вполне мужские части тела. Ты их работу проверяла или нет, прежде чем признать его своей грелкой?

– Мам, он просто греет, – с нажимом сообщает Манакриза. – В прямом смысле этого слова. И даже хорошо.

Шаакаран, готовившийся защищать свои способности грелки, от неожиданности дёргает хвостом из стороны в сторону. И садится прямо на пол.

Обхватив хвост, молча сидит и смотрит, как Нариза выплетает на голове дочери причёску из кос.

Подсознательно Шаакаран всё ждёт, что его выгонят, но минуты проходят, Нариза резво плетёт косички, а Манакриза задумчиво смотрит перед собой. Шаакаран приваливается спиной к стене. «Раз уж тут не на чем сидеть и не на что больше опереться, посижу так, всё равно моя броня не пропускает холод», – уговаривает он себя. Шаакарану последнее время часто приходится себя уговаривать потерпеть, чтобы выжить в этом поистине ужасном мире. Он даже привыкать к этому ужасу как-то начинает…

Закончив с причёской, Нариза поднимается, целует Манакризу в макушку.

– Ладно, вы пока вздремните перед походом, а мы с отцом решим, что делать.

Манакриза сразу же снимает с матраца тонкое одеяло и ложится, укутывается.

– А мне где спать? – Шаакаран строит умилительное выражение лица, обычно помогавшее ему устроиться получше, но…

– Как где? – Нариза указывает на не слишком широкий, но основательно занятый матрац. – С Манакризой. Ты же грелка. А здесь прохладно.

«Это у них семейное – меня не ценить, не беречь и всячески издеваться! – гениальная догадка посещает Шаакарана. – Это у них наследственное. Это какой-то брак… это…»

– Я вас разбужу, – предупреждает Нариза и, прежде чем выйти и закрыть дверь, выключает свет.

Мгновения почти слепоты заканчиваются: в спальне не совсем темно – тусклый луч света проникает в комнату сквозь окно-бойницу и пересекает грудь Манакризы, обтянутую сорочкой и накрытую тонким шерстяным покрывалом.

Шаакаран смотрит на неё со странной смесью чувств. Ему тревожно, трепетно и страшно. Он поднимается, заглядывает в умиротворённое лицо Манакризы и выдыхает в полном недоумении:

– Как ты можешь здесь жить?!

Несколько мгновений Манакриза молчит.

Прикусывает губу.

Вздыхает.

В полумраке Шаакаран пристально следит за сменой выражений её лица, которое ему снова кажется очень красивым.

– Я не знала другого, – признаётся Манакриза. – Но после удобств Нарака… да, ты прав, здесь как-то не очень.

– Это ещё мягко сказано! Зачем ты вообще сюда возвращалась?

– Я должна была вернуться, когда появилась такая возможность. Карадан слил информацию нашим врагам и наверняка продолжал бы сливать, а значит, под удар попали бы мои соклановцы, могли попасть родители. Я не могла их бросить. А теперь ложись или сиди молча, мне действительно надо вздремнуть.

Она с сопением поворачивается на бок – так, что половина матраца остаётся свободной.

А Шаакаран так и стоит, разглядывая её спину, очертания плеча…

«…я не могла их бросить…» – эти слова всё ещё звучат в его памяти, отзываются тонким перезвоном в сердце, во всех частях тела. Очнувшись, Шаакаран укладывается рядом с Манакризой и впервые задумывается о том, что он в своей броне, скорее всего, довольно холодный. А вот Манакриза наверняка тёплая. И ему вдруг почти невыносимо хочется ощутить это её тепло…

***

Индикаторы накопителей магии загораются во всю длину, но их сияние не слишком заметно из-за яркого освещения в зале. С тихим щелчком заполненные накопители уходят в каналы для отстреливания, а на их место встают новые.

– Получилось! – восторженно хрипит распластанный на полу демон Дашан. – Кажется, меня сейчас расплющит…

Ко всему привыкаешь. Вот и я привыкла к демонам-экспериментаторам. Тут у них коллегу расплющивают, а они радостно смотрят на меня и чуть не аплодируют за это достижение. Точнее, аплодировать готов наблюдатель, а трое других пытаются утяжелённого моим магическим словом демона оторвать от пола, но им не хватает сил. Они аж пыхтят от натуги, дёргая его руки и ноги.

Демон действительно стал тяжелее – не чувствует себя таким, а такой реально, и другие демоны не могут его поднять.

Подопытный начинает хрипеть:

– Сердце…

– Это великолепно! – остальные только рады.

– Интересно, а если он умрёт, эффект продлится? – интересуется независимый наблюдатель, записывая всё на видео.

Такому любопытству я тоже больше не удивляюсь, восстанавливаю в себе ощущение магии, позволяю ей наполнить тело щекотно-трепетным ощущением, наполнить моё сознание, образы в памяти, мой язык и звуки:

– Дашан, к тебе возвращается естественный вес тела, – произношу я, мысленно вытягивая из него свою магию, словно иглы из куклы вуду.

Снова накопители переполняются и отстреливаются. Хрипение прекращается, и Дашан, руки и ноги которого отпускают бессердечные товарищи, бессильно разваливается на полу.

Я же поднимаю взгляд на свеженький накопитель магии. Похоже, для реального изменения, а не просто убеждения в нём, требуется больше магии, поэтому колдовство (я колдую – до сих пор поверить не могу!) вызывает сильные всплески магического фона.

Вот смотрю я на эти накопители, на их выпуклые бока, на диодные линии индикаторов, думаю о том, что у Лео получается их почти не тревожить, и чувствую себя недоучкой какой-то…

– Давайте ещё эксперимент, – просит наблюдатель. – Я тоже хочу попасть под воздействие. Можете вы сделать меня привлекательным? Реально привлекательным для окружающих, как инкуба, например. Мне очень интересно, работает ли ваша способность в таком направлении.

Он смотрит на меня с надеждой. Не назову его красавцем, но не такой он страшный, чтобы совсем популярностью не пользоваться.

– Ещё попроси сделать тебя таким привлекательным, чтобы все женщины в тебя сразу влюблялись, – советуют ему.

– Давайте попробуем! – воодушевлённо соглашается жаждущий стать подопытным.

И при этом меня терзает смутное подозрение, что в случае, если заклинание сработает, и я влюблюсь, меня будут безжалостно эксплуатировать, чтобы я колдовала и колдовала, а не как можно подумать из пожелания сделать так, чтобы девушки влюблялись.

Извращенцы одним словом.

И с инстинктом самосохранения у них не лады, потому что после столь бурного согласия на эксперимент Лео, медитирующий над металлическим кубом в другом конце зала, выглядывает из-за скрывающей его и куб ширмы и смотрит на жаждущего «любви» демона весьма многообещающе.

Я бы уже пряталась.

Но, как отмечала ранее, ребята совсем без инстинкта самосохранения.

– Пожалуйста, – «подопытный», сунув планшет под мышку, молитвенно складывает руки. – Сделайте так, чтобы в меня влюблялись все женщины и девушки, как только увидят.

А Лео тем временем поднимается и выходит из-за ширмы. Свет бликами пробегается по его рогам, чёрным гладким волосам. Мда, красота неописуемая. Демоны вокруг меня сразу кажутся такими блеклыми-блеклыми.

– Зачем нужно, чтобы все девушки в тебя влюблялись? – громкий, твёрдый голос Лео разносится по залу. – Что-то никак не пойму. И на ком ты собрался проверять эффект? А также глубину эффекта?

Наконец до демона доходит, он стремительно бледнеет:

– П-простите, не подумал. Согласен, чтобы в меня влюблялись мужчины, мне без разницы, я из исследовательского любопытства и ничего дурного не задумывал. – Увидев, как Лео приподнимает брови, он прикрывается планшетом. – Простите, архисоветник, я и против вас ничего дурного не задумывал, любовь может быть исключительно платоническая…

– Довольно на сегодня экспериментов, – обрывает Лео его причитания. – Идите.

Не смея возразить, демоны плетутся к выходу, но то и дело оглядываются на меня с надеждой, беззвучно шепчут: «А можно ещё? Пожалуйста-пожалуйста!»

– Даже не пытайтесь, – предупреждает Лео, и пять демонов как один прибавляют шаг.

Дверь за ними, наконец, закрывается. Лео игриво мне улыбается, манит пальцем. Я шагаю к нему.

Дверь снова открывается, заглядывает Дашан:

– Ну пожалуйста, можно ещё…

Под взглядом Лео он приседает и отскакивает назад. Дверь захлопывается, и в зале наступает тишина. А Лео снова улыбается и с намёком поглядывает на ширму. Сегодня он тренировался вместе со мной и зачем-то прикрыл материал ширмой. Я подумала, что от сумасшедших учёных, но взгляд Лео, игривое выражение его глаз, тёплая улыбка – всё это намекает, что причина была не только в любопытных демонах-экспериментаторах.

А может и вовсе не в них.

Я направляюсь к нему, и тихий перестук каблуков нарушает тишину. Это отдающееся эхом пощёлкивание звучит неожиданно интимно, и зрачки Лео расширяются, глаза темнеют при моём приближении, а улыбка из задорной становится… предвкушающей.

Он шагает ко мне, обхватывает за талию. Миг – и я уже оторвана от пола, Лео прокручивает меня вокруг себя, отступая к ширме, и ставит, закрывая собой то, что она всё это время от меня прятала. Вновь смотрит с игривым лукавством, но расширившиеся зрачки выдают его настоящий настрой.

– И что ты там прячешь? – спрашиваю я.

Лео отступает, и у меня не получается сдержать изумлённого выдоха.