Глава 30

Человек ко всему привыкает, вот и мы привыкаем к жизни в Нараке, к учёбе, друг к другу, и сегодня, после целого дня зубрёжки, мы не проваливаемся в сон, а лежим в темноте и говорим друг с другом. Не так, как говорили при свете, не так, как говорили до этого — дружелюбно, в меру откровенно, без теплоты.

Этой ночью тоска по дому ломает стены настороженности, требует обнажить душу.

Всё начинается с едва слышного плача Катари. Можно сделать вид, что его нет, но это невозможно: она достигла предела, и её нужно поддержать. Поглаживая саламандру, я тихо говорю в темноту:

— Катари, расскажи о себе.

Она всхлипывает отчётливее.

— Да, расскажи, — шёпотом просит Лисса.

И Катари, шмыгая носом, но всё больше распаляясь, от боли переходя к мечтательности и восхищению родным домом, рассказывает.

Мир Катари нетороплив, тысячи островов разделены узкими проливами, сцеплены друг с другом каменными мостами, опутаны железными дорогами. Воздух там чист, влажен, пахнет солью, рыбой и пряностями. Жизнь кипит на цветастых базарах, в песнях бродячих музыкантов. Города там невелики, разбросаны среди зелени полей и кущ деревьев, забираются на горные гряды северных островов, цветут на плодородных холмах юга, а поезда с весёлым гудением везут ткани, металл, драгоценные камни и еду. Отец Катари — староста своего сельского городка, он высокий и сильный, потому что даже староста должен трудиться со всеми, он справедлив и вершит суд, а мать её следит, чтобы дети были ухожены, сироты пристроены, лекари заботились о больных, а старики получали воздаяние за труды молодости. Старшая сестра Катари уже замужем за торговцем, и у неё и её малышек всегда самые модные платья из хороших тканей. Младший их брат ещё учится в школе и мечтает поступить на юриста. А саму Катари, неделю назад блестяще закончившую школу, должны были везти в соседний город знакомиться с возможным женихом, но ночью в её саду вдруг оказался мужчина, с которым она накануне столкнулась на базаре, и тогда он обнюхал её, точно дикий зверь, изрядно при этом напугав. Вокруг них вспыхнула красная пентаграмма, и Катари оказалась во дворе мрачного замка, так далеко от дома, как она и помыслить не могла. А теперь сердце её разрывается при мысли, что родители и брат с сестрой, и все, кого она знает, будут думать, что она уехала на другой остров, а потом и вовсе забудут о ней — так пообещал ей похитивший её демон.

— Я их больше не увижу, — тоска вновь возвращается в голос Катари.

— Подумай о хорошем, — прошу я, — твоей семье не будет больно. Если ты их любишь, тебя должно утешать хотя бы это.

На несколько мгновений комната погружается в тишину, и затем Катари говорит:

— Да, я буду радоваться этому, раз ничего другого не остаётся, и моя жизнь теперь сломана.

— Твоя жизнь не сломана, пока не сломаешься ты, — возражаю я, — ты всего лишь переехала в другое место, как те бродячие музыканты, о которых ты рассказывала с таким восхищением.

Надолго задумавшись, Катари отвечает:

— В чём-то ты права… Но всё равно у меня чувство, словно я умерла, исчезла из мира.

Я попыталась это представить, но не смогла. Меня раздражает, что моей жизнью так беспардонно распорядились, раздражает отбор, местный расизм, но мёртвой или даже просто потерянной я себя не ощущаю.

— Катари, ты здесь, с нами, — напоминает Лисса. — Никто из нас не исчез. Я тоже скучаю по семье, но нам нужно держаться, обосноваться здесь, а потом… кто знает, как судьба повернётся. Воспринимай это всё исследованием…

— Или битвой, в которой тебе надо продержаться, — советует Манакриза и тяжело переворачивается на постели. — Это наше сражение. И мы должны победить.

— Тебе легко говорить, — вздыхает Катари. — Ты ведь такая сильная.

— Сильной я не родилась, я такой стала.

Мир Манакризы суров, война разрушила природу, загнала людей под землю. А жизнь под землёй не сахар, там каждый тоннель — важный ресурс, каждая пещера, каждая оранжерея, гидропоника, растения, семена растений, животные. Всё это — невероятная ценность, от этого зависит сама жизнь.

Манакриза родилась в небольшом клане Эл-Имани. У них не было своих пещер с растительностью, было совсем мало скотины, но протекторат Гуруна снабжал их всем необходимым, даже оружием, в обмен на то, что их воины умирают за протекторат, затыкают бреши в их обороне, уничтожают чудовищ из глубины, отбивают провизию, оружие, материалы и приборы у соседних протекторатов. Клан Эл-Имани не держит слабаков, рождённых с дефектами убивают, слабых — продают в рабство. Быть Эл-Имани и честь, и опасность. Манакриза родилась слабой. Ей повезло, её родители обладали достаточными средствами, чтобы заплатить повитухе, и та не обрекла дитя на уничтожение. Мать Манакризы, сильная воительница, проводила всё свободное время, ухаживая за малышкой, делая массажи, растягивая сведённые судорогами мышцы. Отец выкупил хорошего врача, чтобы тот поставил его дочь на ноги. Это была настоящая борьба с судьбой, с природой, с проверками. Манакриза рано поняла, что она не такая, как все, что она в опасности, что ей надо прямо ходить, даже когда больно, что ей надо бегать, даже если перед глазами плывёт, а тело норовит рухнуть в судорогах. И она делала так, как должно, она выполняла все предписания, она тренировалась, даже когда купленный врач не верил, что из затеи что-то выйдет. Манакриза не играла с другими детьми, всё время она боролась со своим болезненным неповоротливым телом, она ломала его, чтобы построить заново, чтобы стать сильной и быстрой, ведь в десятилетнем возрасте все Эл-Имани проходят испытание, и не прошедший его теряет право принадлежать к племени.

В испытание входили бег, переход по верёвочному мосту, отжимание, подтягивание и исполнение базовых боевых стоек. Жизнь Манакризы зависела от того, выдержит она это испытание или нет.

В день испытания она сказала себе, что сможет. И смогла. Она не была последней, она обогнала двух других девчонок, она с трудом, но выполнила норму. Одну из тех отставших девушек продали служанкой в дом жителя протектората. А Манакриза продолжила тренироваться, потому что впереди её ждали ещё испытания.

На состязании в пятнадцать лет она стала первой. Это было больше случайностью — самая сильная девушка клана, которая должна была её победить, понесла от своего парня, и это её замедлило. Но всё равно это была победа. Манакризу чествовали. Её взяли в самый лучший отряд клана Эл-Имани вместо её соперницы. В семнадцать лет Манакриза стала полноправной воительницей клана, она участвовала в набегах, она обороняла протекторат от чужих грабителей, она сама выбирала, с кем ей быть.

— Я была никем, — говорит она. — Я была биомусором, который должны были скормить Мёртвой реке, но я стала лучшей, я получила место в круге, долю в добыче и право голоса. Пока борешься, шанс на победу всегда есть.

— А ты скучаешь по дому? — тихо спрашивает Катари. — По родителям?

Надолго задумавшись, Манакриза отвечает:

— Нет. Жизнь здесь — это битва. Сражение за своё место, сражение со страхом огромных пространств. Во время битвы не бывает скучно.

Поглаживая саламандру, я невольно улыбаюсь её оптимизму и боевому духу. Она смелее нас всех: представляю, насколько ей было жутко бежать по полю под бескрайним небом.

— А ты, Лисса? — тихо зовёт Катари. — Ты скучаешь по дому?

— Скучаю, — вздыхает та. — Но у моего дома и этого места не так много различий, как кажется. Я принадлежала к касте магов-учёных, но не обладала даром. Я была тенью в собственном доме, несмотря на все мои старания познать науку. Я вполне способна совершать и исследовать немагические явления, но никому даже в голову не приходило меня к этому подпустить. Что здесь, что там, я была вторым сортом. Но здесь у меня, пожалуй, есть шанс чего-нибудь добиться, если не потеряю уверенность в себе. А я её терять не собираюсь.

Улыбаюсь шире: не забыла Лисса моих слов.

— Настя, — обращается ко мне Катари, и улыбка сползает с моего лица, потому что я уже знаю, каким будет вопрос. — А ты тоскуешь по дому?

В груди становится холодно и немного тяжело, я, пользуясь темнотой, пересаживаю на себя саламандру, глажу тёплую шкурку, изгоняя тоску, порождённую этим разговором, воспоминаниями о доме и любящих семьях. Мне намного ближе Лисса, понятнее.

— Дома у меня скучно, так что не очень тоскую, — отвечаю я, чтобы не портить всеобщую расслабленность и ностальгический настрой с нотками воодушевления. — Нужно присмотреться к этому миру, мне кажется, в Нараке может быть интересно.

На самом деле мне хотелось сказать, что у меня нет дома.

***

Во дворе горят лишь лампы над подъездами, но жёлтые прямоугольники окон озаряют всё, свет золотится на влажной после мороси траве и плотно натыканных машинах — Леонхашарт снова удивляется неудачной планировке и тому, что никто не пытается это исправить.

— Наконец-то конец. — Васандр разминает шею. — Неужели почти всё?

Он искоса смотрит на Леонхашарта, но тот выходит из машины, снова отметив, что земная жизнь совсем отучила Васандра от наракских привычек: он должен шарахаться и проявлять больше почтительности.

Не то чтобы Леонхашарт нуждался в церемониальных проявлениях, просто их отсутствие царапает непривычностью.

«Может, земляне все такие? — гадает он. — И безразличен им размер рогов…»

Ему даже хочется проверить предположение, тем более, рога зудят и ноют, требуя свободы. Но благоразумие побеждает, и Леонхашарт просто идёт следом за Васандром к одному из подъездов. Васандр же просит:

— Уважаемый архисоветник, я устал, и магия у меня в этом немагическом мире восстанавливается очень медленно. Постарайтесь не слишком усердствовать, иначе есть вероятность, что мне не хватит сил полноценно сгладить этому человеку память, особенно если он тоже окажется со способностями.

— Я приму это к сведению, — обещает Леонхашарт, прислушиваясь к отголоском резких тревожных звуков.

Васандр проводит рукой по кодовому замку, и тот пискляво открывается. Едва дверь распахивается, на демонов выплёскивается женский крик:

— …невозможно! Должен же быть предел жадности!

Где-то наверху, у источника криков, плачет ребёнок.

— Я экономный! — рявкает мужчина. — А ты тупая курица и ничего не понимаешь!

Леонхашарт застывает, шокированный таким обращением.

— Ты больной! Ты просто помешался на экономии!

— А тебе лишь бы тратить! Деньги надо беречь, беречь!

— Но не до такой же степени! Мыться хозяйственным мылом! Крутить подгузники из марли!

— Зато натуральный продукт без всей этой…

— Трусы сто раз зашивать! На Новый год в лес переться, ёлку нелегально рубить, хотя можно купить на базаре!

— Да они накручивают знаешь сколько? Почему я должен переплачивать?!

Ребёнок продолжает надрывно плакать.

— Да ты на поездку в лес больше бензина тратишь, чем ёлка стоит! Зачем тебе такой счёт в банке, если ты ничего не тратишь?

— Не твоё дело, идиотка! Стрекоза! Тебе только дай, и ты всё потратишь, все труды разбазаришь!

Переглянувшись с Васандром, Леонхашарт поднимается по лестнице.

— Нам нужна тринадцатая квартира, — хмыкает Васандр.

— Да зачем эти труды, если их результатом не пользуешься?

— Какой смысл работать, если деньги выбрасываются на ветер?

— А виски покупать — это не деньги на ветер? А внедорожник твой бензином накачивать, хотя можно машину попроще — это деньги не на ветер?

— Это другое!

— Ну ты и идиот! — рявкает женщина. — Скупердяй! Псих!

— Дура! Не нравится — проваливай!

— И уйду, а ты… хоть сдохни от жадности своей!

Несущая малыша девушка почти налетает на Леонхашарта, он едва успевает отступить. Её мужчину он тоже замечает за несколько мгновений до того, как тот захлопывает дверь.

Девушка спотыкается, но Васандр хватает её за рукав и спасает от падения.

— Осторожнее, — советует почти сочувственно.

Кивнув, девушка крепче обнимает хнычущего малыша и дальше спускается осторожно. «А на дворе ночь…», — Леонхашарт перевешивается через перила:

— Вас подвезти?

Не оглянувшись, девушка мотает головой и дрожащим голосом отвечает:

— У меня мама в соседнем доме живёт, сама доберусь.

Васандр вопросительно смотрит на Леонхашарта, тот кивает и они без единого слова спускаются следом за ней, останавливаются на крыльце, провожая её, идущую через влажный двор, взглядами. В подъезд они возвращаются только после того, как девушка с уже успокоившимся малышом заходит в дом напротив.

Васандр стучит в ту же самую дверь, за которой исчез её мужчина, и прежде, чем отец Анастасии открывает дверь, Леонхашарт понимает, что вряд ли будет с ним терпелив.

Ещё красный от гнева, мужчина распахивает дверь и замирает, сипло спрашивает:

— Вы кто такие?

Он совершенно не похож на Анастасию: волосы и глаза светлые, нос острый, с горбинкой, нет её царственного спокойствия.

Без церемоний Леонхашарт — на целую голову выше, намного шире в плечах, мрачный — надвигается на него, и человек отступает по полутёмному коридору внутрь неосвещённой квартиры, хотя и пытается хорохориться:

— Вы кто такие? Что вам надо? — Он распахивает дверь ванной и выкрикивает. — Я полицию вызову!

После чего ныряет в темноту и захлопывает дверь.

Вздохнув, Васандр закрывает входную дверь. Не желая проблем с местными органами правопорядка, Леонхашарт лёгким взмахом руки и магическим всплеском обращает дверь в ванную комнату в прах. Сидящий на краю рыжеватой ванны мужчина, пискнув, роняет телефон. В том раздаются гудки, и Леонхашарт небрежным жестом обращает в прах и его.

— Э-э, — бледное лицо мужчины наливается краснотой. — Ты знаешь, сколько он стоит?

«Как можно быть таким мерзким, отвратительным слизняком», — включив в ванной свет, Леонхашарт позволяет рогам расти и чуть не стонет от облегчения, смывающего и зуд, и головную боль. Рога вытягиваются на всю длину.

Запрокинувшись назад, человек соскальзывает в ванну и ошалело смотрит на него:

— Д-д-демон!

«Всё же земляне боятся большерогих», — заключает Леонхашарт и кивает Васандру.

— Проверь его.

Тот заходит внутрь и шумно принюхивается:

— Обычный человек, ни малейшего оттенка способностей.

Что-то нечленораздельно промычав, мужчина пытается закрыться шторкой.

— Да не бойся ты, — Васандр улыбается, но от этого собеседник бледнеет сильнее. — Мы зашли о дочке твоей поговорить, об Анастасии.

Хлюпнув и булькнув, несколько раз сбившись, мужчина вдруг выпаливает:

— Не дочь она мне! Марго её с соседом нагуляла!

И Леонхашарт безоговорочно верит, что это жалкое создание никакого отношения к Анастасии не имеет.

— Да неужели? — усмехается Васандр. — Многие так говорят, чтобы алименты не платить.

— Правда от соседа! — тонко взвизгивает мужчина. — Он черноволосый, темноглазый, девчонка в детстве была вылитый он!

— А поподробнее, — просит Васандр.

Мужчина с ужасом косится на Леонхашарта, на его огромные рога.

— Лучше мне рассказывай, — сочувственно рекомендует Васандр. — Я добрый, но если будешь лгать, утаивать или просто молчать, он из тебя всё вытрясет. Итак, кто отец Анастасии и что ты о нём знаешь?

В подтверждение его слов Леонхашарт выплёскивает на мужчину магию, и тот извивается в ужасе, мечется в полной рыжих пятен ванне, скулит. Леонхашарт давит сильнее на случай, если в памяти мужчины стоят ментальные блоки. Хмурый Васандр не смеет возражать.

И вдруг мужчину выгибает дугой, он лепечет что-то бессвязное, впадает в подобие транса. У Васандра округляются глаза, он испуганно оглядывается на Леонхашарта и шепчет:

— Блок…

И вот это уже интересно.