Глава 1. Алиса

— Твоя мачеха раньше не привозила сюда своих деловых партнеров.

Я подалась вперёд. Да, в машине сидела она — моя мачеха Анна. А из нее выходил незнакомец, мрачный, широкоплечий мужчина в дорогом чёрном пальто. Волосы тёмные, коротко стриженные, огромный даже с высоты второго этажа.

Его я не знала. А я знала всех, с кем мачеха ведет бизнес, который ей оставил отец.

И это пугало.

От него жди беды. Я поняла это в ту самую секунду, как только он поднял голову, стрельнув в меня тяжелым взглядом.

Он обошёл машину, распахнул дверь Анне. Она подалась к нему ближе, словно специально. Он приобнял её, придержал за талию — и не отпустил сразу. Держал он её так, как держат не чужую женщину. Меня передёрнуло.

Я сидела на балконе второго этажа, в том самом кресле, которое скрипит на поворотах. Усталая, в старых джинсах и измазанной краской футболке, с волосами, стянутыми в пучок, из которого всё вылезло ещё час назад. Я только что закончила работать над этюдом для портфолио и вышла подышать.

Краем глаза заметила: въездные ворота сработали. Щёлк — и перед ними остановились ее две черные машины. Глянцевые, с тонированными стёклами. Я сдвинула брови. Зачем ему столько охраны? И таких гостей не стала бы ждать и тысячу лет.

— Кто это такой? — Зина Марковна, моя няня с ранних лет, вытерла руки о передник и внимательно посмотрела на сцену во дворе дома. – Может адвокат?

— Адвокаты не возят столько охраны. Я ставлю на бандита.

Я наблюдала, как он помог Анне взять сумку из машины. Всё было слишком... театрально. Она позволяла ему касаться себя, позволяла задержать руки. И он этим пользовался. Не случайно — намеренно. Как будто демонстрировал, что теперь она принадлежит ему. Что и дом, и машина, и даже воздух вокруг — теперь его территория.

По телу полз озноб, словно и я стала частью этой самой собственности.

Они о чём-то заговорили, и Анна весело засмеялась, положив ладонь ему на грудь. Слишком легко, слишком привычно. Значит, уже давно знакомы. Скорее всего даже делят постель.

— Этот тип не из Москвы, — пробормотала Зина Марковна, щурясь на солнце. — Видишь, как держится? Не как наш. И не как гость. Такой и медведя может повалить.

— Он не гость, — сказала я. — Он ее любовник.

Она повернулась ко мне, прищурившись.

— Думаешь?

— Ну посмотри как она него смотрит. Словно цель ее жизни, ему прислуживать. Жуть.

Анна подняла глаза. Наши взгляды встретились. Я не отвела глаз. Она тоже — но на секунду её улыбка дрогнула. Она знала, что я всё поняла.

Мужчина обернулся, взглянул вверх. Его взгляд скользнул по мне быстро, но при этом — будто насквозь. Я замерла. Глаза серые, холодные, внимательные. Словно что-то считал и вынес приговор. Без слов. Без улыбки.

— Но что ему нужно здесь? — спросила Зина.

— Без понятия, — ответила я. — Но он здесь не просто так.

Он открыл багажник. Там был не чемодан — два.. Ночевать собрались тут? Трахаться в доме, который когда – то принадлежал моей матери и ее родителям?

Я стиснула зубы.

Они поднялись по ступеням. Скрипнула входная дверь — Зина пошла открывать, а я осталась наверху, как охрана на башне. Слишком поздно спускаться, да и не хотелось. Я слышала их шаги в холле, её щебетание, его короткие, сдержанные ответы.

Голос у него был низкий, хрипловатый, и звучал он так, будто каждое слово вылеплено из железа.

— …дочка моего покойного мужа, — услышала я, — закончила школу, художница. Всё сама по себе. Трудный характер.

— Это та, что сверху таращится? — спокойно сказал он.

Я отпрянула от перил, но было поздно. Он уже видел меня.

Через пару секунд они поднялись на второй этаж. Я стояла в коридоре, руки испачканы в синей гуаши, за спиной — комната, где всё в краске: кисти, баночки, холсты, запах растворителя. Он остановился, глядя прямо на меня.

Я не сразу осознала, насколько он высокий. Почти под два метра, не меньше. Широкоплечий, как будто выточенный из чего-то тяжёлого — камня, стали. На нём была чёрная рубашка, тонкая, плотная, и ткань натягивалась на груди, словно не справлялась с мускулами. Он казался слишком реальным — почти чуждым в этой белой, вычищенной лестничной клетке, как будто вышел с другого слоя реальности.

Я вдруг поймала себя на мысли, что впервые мне не хочется рисовать натюрморт. Хочется рисовать лицо. Его. Лоб, скулы, руки. Грубые, уверенные, опасные.

И тут же — холод внутри. Страх. Он не просто мужчина. Он — угроза.

Анна вздохнула, как будто ей стало неловко перед ним за мой вид.

— Алиса, ну что за вид, господи… Это Ратмир Давыдов. Мой мужчина, — сказала она так, словно это единственное достижение, которым стоит гордится. Когда – то она управляла моим отцом, но этим мужчиной управлять не сможет никто.

Он молчал. Смотрел. Словно прикидывал, сколько с меня хлопот. И стоит ли игра свеч.

— Добрый день, — сказала я. Голос получился чуть хриплый.

Он чуть кивнул. На губах мелькнула издевательская улыбка, с которой он осмотрел мой внешний вид.

— Ты это в таком виде всегда дома ходишь? Или встречаешь гостей выборочно?

Я сжала зубы. Отвечать не хотелось. Он улыбнулся. Но это была не улыбка. Это была демонстрация зубов.

— Ну, ничего, — сказал, сжав талию Анны. — Я тебя быстро в чувство приведу. Ты ж теперь мне почти как дочка. Почти.

Анна засмеялась. А я поняла: всё.

Они прошли мимо, в гостиную. Я осталась в коридоре, с краской на руках и мутным шумом в ушах. Сердце било в груди слишком быстро. Почти как в детстве, когда Анна в очередной раз оставляла синяк, а потом целовала в висок и говорила: «Ты же знаешь, Гена тебе не поверит».

Но сейчас было иначе. Это был не страх перед привычной жестокостью. Это было новое. Отравленное. Гораздо опаснее.

Я чувствовала его шаги — они вибрировали по полу, тяжёлые и уверенные. Я слышала, как он посадил Анну на диван, как сказал что-то короткое, как щёлкнула зажигалка. Представила, как он закуривает. Медленно. Без суеты. Мужчина, который всё держит под контролем.

Зина вышла из кухни, поставила на стол вазу с фруктами, посмотрела на меня.

— Он что, остаётся? — спросила я глухо и пошла за ними. – Анна, объясни, что он тут делает.

Анна повернулась ко мне с тем самым выражением, которое я знала с детства. Приторная мягкость, в которой пряталась злоба.

— Я знала, что ты расстроишься, но… Мы с Ратмиром любим друг друга. И уже поженились, — она протягивает ладонь, на которой сияет огромный бриллиант.

— Что ты сказала? — переспросила я, моргнув. Голос звучал как-то нереально — слишком тихо для того, что происходило внутри. — Ты что, издеваешься? Труп отца не успел остыть, а ты уже нового мужа привела? В мой дом?!

Ратмир сделал шаг ближе. Его голос прозвучал ровно, но жёстко:

— Тут нет ничего твоего, Алиса. Дом и все имущество принадлежит твоей мачехе.

— А теперь и тебе, да? Ты для этого на ней женился? Потому что у самого ничего нет?! — закричала я.

Анна всплеснула руками и тут же нырнула к нему под локоть, изображая обиду. Всё как всегда.

— Она всегда такая, — промямлила она жалобно. — Ненавидит меня с тех пор, как Геночка на мне женился.

И — рыдания. Те самые, обученные. Чёткие, расчётливые.

Я сглотнула. Он стоял близко. Ближе, чем позволительно. Смотрел в упор. И во взгляде было не сожаление, не злость, а стальной холод. Как у людей, которые привыкли давить без шума.

— Закрой рот, — приказал он. — Или я заставлю.

Я молча уставилась на него. В груди будто сорвалось что-то — боль, злость, паника. Но я не заплакала. Никогда.

Он двинулся, почти коснувшись меня.

— Не смейте прикасаться ко мне! — выдохнула сквозь зубы. — Никогда.

Он напрягся. Но не сказал ни слова. Просто смотрел. Как будто рассчитывал — на что я способна.

Я развернулась и почти бегом ушла. Только на лестнице поняла, что кулак у меня всё ещё сжимает тряпку с краской. И вишнёво-красная полоса осталась у него на рукаве.

— Вернись сюда и извинись!

Боже, как я ненавижу ее, а теперь и его. И я бы уже давно сбежада куда подальше, но тогда выгонят Зину, а с ней остануться без лечения ее дочь. И единственная возможность лечение во Франции. Осталось дождаться, когда вступлю в права наследования.

— Ты ей приказывай, а мне не смей!

Я захлопнула за собой дверь чердачной мастерской и провернула ключ. Дважды. Замок старый, но надёжный — дед заказывал ещё в девяностых, когда боялся, что его дом «отожмут». Не отжали. Отжали после.

Внутри пахло маслом и лаком. На подоконнике сохла пастель, на полу — тюбики и смятые салфетки. Это было моё единственное место. Мой пузырь. Сюда не ходили. Здесь не приказывали. Я закрыла окно, села на табурет, уткнулась в холст. Руки дрожали.

Внизу кто-то закричал — Анна. Потом дверь хлопнула. Голоса. Тихо. Тревожно. А потом тишина.

Я не повернулась, когда послышались шаги наверху. Тяжёлые. Чужие. Не Зина. Не Анна.

Звук в замке. Дёрнули раз — не получилось. Два — чуть сильнее. Потом пауза. И — резкий металлический скрежет. Специальный инструмент. Не ломом. Отмычкой. Холодно. Чётко. Совсем не по-бизнесменски.

Щелчок. Замок сдался.

Я вскочила, отступая к окну.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял не гость. Не любовник мачехи. Не временный постоялец.

На пороге стоял хозяин.