Глава 2.

С этого дня ты под моим контролем, — сказал он, голосом грубым, хриплым, как шаги по гравию. — И я умею управляться с такими, как ты. Будешь истерить — научишься держать язык за зубами. Очень быстро.

Он вошёл в мастерскую, как хищник в вольер — не оглядываясь, не интересуясь ничем, кроме меня. Пространство, наполненное краской, терпким запахом льняного масла и солнечным светом из окна под потолком, не имело для него значения. Он будто вытеснил из комнаты воздух, сделав его плотным, тяжёлым, как одеяло, брошенное на лицо.

Его взгляд впился в меня. Тяжёлый, прямой, обескураживающе спокойный. Я почувствовала, как что-то холодное, живое, скользнуло по спине — как тень над светом.

Он закрыл дверь за собой и щёлкнул замок.

— Эта дверь, — произнёс он медленно, с угрозой, — больше никогда не будет закрыта. А ты больше никогда не будешь со мной так разговаривать. Поняла?

Я подняла голову, и даже это движение далось с трудом — словно мышцы шеи ослабли. Дрожь внутри поднималась, как волна — и я старалась удержать её, как умею.

— А что ты мне сделаешь? Ударишь? Давай. Мне всё равно. Я получу свои деньги и уеду. Во Францию. Учиться.

Он усмехнулся. Без намёка на радость. Эта усмешка была как трещина по стеклу — холодная, неумолимая.

— Ты их получишь только если Анна даст добро. А, как ты поняла, все её решения теперь зависят от меня. Всё, что касается тебя — зависит от меня.

Он приближался. Шаг за шагом. Мастерская будто сужалась, стены придвигались ближе, пол скрипел от его ботинок. С каждым сантиметром, что он съедал между нами, в груди росло давление — как перед панической атакой.

— Твоё будущее — я. И тебе же лучше, если ты будешь послушной девочкой. Я люблю послушных девочек.

Он схватил меня за волосы — резко, уверенно, без колебаний. Я откинулась назад, тело инстинктивно напряглось. Боль пронзила кожу на голове, но я не закричала. Смотрела прямо ему в глаза. Страх, злость, унижение — всё смешалось. Он ждал ответа.

— Поняла?

Я кивнула. Губы сжались до боли, сердце билось в горле, будто застряло.

— Я не буду с тобой спать, — выдавила я из себя, не узнавая собственный голос. — Никогда.

Он рассмеялся. Громко. Грубо. Зло. Словно выдохнул в лицо дым.

— С тобой? — Он скользнул пальцами по моему комбезу, дразняще касаясь молнии. — Да у меня на тебя даже не встанет.

Он осмотрел меня, как судья, как мясник — сверху вниз. Медленно. Смертельно.

— Неудивительно, что у тебя нет парня. В таком виде ты возбудишь разве что зэка.

Щёки вспыхнули. Не от стыда — от ярости. Но голос предал меня. Горло сжалось, как будто туда заползли ледяные пальцы.

Он отпустил мои волосы — как тряпку, как ненужный мусор.

— Учти: я не твой ухажёр. И не твой папочка. Я твой хозяин. И ты здесь, потому что я разрешил. Как и твоя бесполезная няня. Завтра будет вечеринка в честь нашей свадьбы. И если ты умная, то тебе на ней лучше появиться одетой нормально. - Он отвернулся. Как будто я перестала существовать. — Или выйдешь голой.

Я не выдержала.

Рука с тряпкой — тяжёлой, промокшей вишнёвой гуашью — метнулась сама собой. Быстро. Без расчёта. На инстинкте.

Пятно на его чёрной рубашке разошлось, как рана.

Он замер.

Тишина. Почти физическая. Гудящая.

Медленно он опустил взгляд. Потом — поднял его на меня. Никаких вспышек. Никакой ярости. Только пустота. Ледяная, мёртвая.

Он подошёл к столу и, не глядя, схватил картину — ту самую. Мою. Три ночи. Моя душа, мой сон, моя надежда.

— Нет! — вырвалось с криком. — Пожалуйста! Я… Я сделаю всё, что ты скажешь! Только не трогай её!

Он усмехнулся. Едко. Как будто я ему надоела.

— Да кому нужна твоя мазня?

Он швырнул её обратно на стол. Холст стукнулся, задрожал, как живой.

И ушёл. Дверь хлопнула, как выстрел. Мольберт закачался.

Я стояла, вцепившись в край стола, будто в перила над пропастью.

Потом — пустота. Только дыхание. Только пальцы, что никак не могли перестать дрожать.

Ненависть не вспыхнула — она поднялась, как вода в кипящем чайнике. Плавно. Неотвратимо. Жгучая, как ожог.

Я обошла мастерскую. Подняла холсты, этюды, наброски. Всё, что было моим. Что делало меня мной.

Сложила в сундук. Бережно. Слёзы текли по лицу, но я их не замечала. Они были частью движения, как кисть в руке.

Мне нужно было уйти.

Сейчас. Пока не сожгла всё к чёрту.

Я закинула в рюкзак блокнот, пару карандашей, бутылку воды. И тут вошла Зина.

Осторожно. Как будто я могла лопнуть.

Я стояла, держась за сундук, будто за якорь, который не хочет отпускать.

— Я ухожу, — выдавила я. — Немедленно. Я больше не могу тут находится! Сначала она, теперь еще и этот…

Зина побледнела. Как стена.

— Алиса, ты… ты не можешь. — Шаг ближе. — Потерпи. Ради неё. Ради Леночки. Ну кто, кроме тебя, заберёт нас во Францию?

Я отвернулась. Не хотела, чтобы она видела мои глаза. Ни жалости. Ни боли. Ничего.

— Если ты уйдёшь, она погибнет, — прошептала Зина. — Ты же знаешь.

Я знала. Именно поэтому и рвало изнутри.

— Прости, — сказала я. — Я эгоистка.

Зина покачала головой и обняла. Крепко. По-матерински. И от этого мне стало только хуже.

— Ну что ты, деточка… Всё правильно ты чувствуешь. Просто у всех сил нет. Хочешь, блинчиков напеку? Или котлеток?

Я покачала головой. В ушах всё ещё звенело. Как будто один и тот же звук крутился в голове.

«У меня на тебя даже не встанет.»

Как клеймо.

Я не могла остаться.

Но и уйти — не могла.

— Я… Я пойду на речку, — выдохнула.

Зина кивнула. Не спросила больше ничего. Только смотрела — с тревогой, как будто прощалась.

Я вышла. Ноги будто несли чужое тело. Дом стал чужим. Всё стало чужим.

Кроме бумаги.

Она — всё ещё моя.

И грязь, в которой я нарисую лицо этого подонка — тоже.