Глава 4.

Я толкаю дверь в ванную, чтобы привести себя в порядок, — и тут же замираю.

На полу вода — тёплая, стоячая, отражающая мутный свет из окна.

Но не вода останавливает меня.

Он.

Сначала я не понимаю. Просто вижу мужчину, лежащего на спине под раковиной — без майки, с инструментом в руке.

Наконец-то наняли сантехника, чтобы починить гнилые трубы. Ну надо же, свершилось чудо.

Только вот это чудо не даёт мне пошевелиться — так оно волнующе.

Он лежит в луже, словно не замечает ни холода плитки, ни того, как свет из окна ложится на его обнажённое тело.

Грудь — словно выточена из бронзы: гладкая, тёмная, вся в бликах от воды и отражений.

Мышцы на животе очерчены так чётко, что их хочется не просто зарисовать — пересчитать.

От солнечного сплетения к бокам — татуировки, тёмные, сложные, будто живущие собственной жизнью, скользят по коже, обвивая бицепсы, запястья, ключицы.

Рисовать их — всё равно что расшифровывать чужой сон.

Но я хочу зарисовать. Сразу. Здесь. На коленях, на холодной плитке. В полный рост. Без одежды.

Может, он бы даже согласился попозировать? Многие ведь не против. Тем более, если художница — девушка.

А он... он выглядит именно так, как хочется рисовать: как вызов, как грех, как сон.

Меня затапливает. Внутри — будто включают кран. Поток ощущений хлынет по венам.

Жар. Стыд. Всё внутри смешивается.

Я даже не замечаю, как перестаю дышать. Просто смотрю.

Долго.

Слишком откровенно.

Как будто он не человек, а картина.

И тут он шевелится, скользит по луже вперёд — и только тогда я вижу лицо.

И всё замирает.

Мир.

Воздух.

Кровь.

Это не сантехник. Это — Ратмир.

Он смотрит на меня. Снизу вверх. С той самой усмешкой, от которой всё внутри вжимается в кости.

— Душ вместе пока не предлагаю, — лениво бросает он, — в вашей рухляди гнилые трубы.

Я отступаю — и упираюсь спиной в косяк.

— Я… — голос срывается. — Простите. Я думала, вы…

— Сантехник? — он садится. Мышцы под кожей шевелятся, как живые. — Ну, у тебя и вкус.

Он поднимается в полный рост — и кажется, что весь воздух в ванной исчезает.

— Я не знала, — выдавливаю я. — Я правда...

— Я понял, — он подходит ближе. Почти вплотную. — Ты не знала, что это я.

Но смотрела как взрослая.

Я хочу провалиться сквозь землю. Или закричать. Или ударить.

Но стою.

В носках, мокрых от воды. С глазами, полными неприличных рисунков.

Он стоит рядом. Всё тот же торс, теперь ближе. Блики воды на коже, капли бегут по груди, по животу.

И тот же низкий пояс джинсов, из-под которых всё ещё видна полоска светлой ткани.

Рядом с ним я чувствую себя не просто маленькой — прозрачной.

Он заполняет ванную. Воздух. Меня.

Я вскидываю взгляд. Глаза горят — не от желания. От унижения.

Или… и от него тоже.

Я не могу пошевелиться.

Ванна становится слишком маленькой.

Я не дышу.

— Что у вас тут с трубами? Вода еле течёт, — говорит он, глядя куда-то за меня, будто это я виновата в гнилых трубах. — Чего не поменяли? Давно пора продать эту рухлядь.

Он ещё что-то говорит. А я...

Я просто смотрю.

На его торс.

Шея краснеет. От пупка до груди поднимается жар.

Я вздрагиваю. Вскидываю глаза. Его взгляд — тяжёлый, насмешливый, почти ласковый. Но не добрый.

Как будто он уже знает всё, что я чувствую. О чем думаю. Что между ног предательски горячо и влажно.

— Отец тогда торопился, — говорю я, а голос дрожит. — Делал ремонт, когда Анна заезжала. Про главное забыл.

— Понятно, — кивает он. — Займёмся. А ты чего здесь топчешься? Ванная Анны свободна.

— Она не пустит. И вещи мои здесь.

Он подходит вплотную.

Так близко.

Его губы — рядом. Его дыхание — на мне.

Он смотрит на меня. Потом опускает взгляд. К груди, обтянутой футболкой. Под которой нет лифчика. Только соски, сжавшиеся как камушки. Ноющие от переизбытка гармонов.

Он чешет языком зубы. Поднимает взгляд.

— Ну нет, малыш, — хрипит низким голосом, от которого мурашки в таких местах, о которых я раньше даже не догадывалась.. — Так смотреть нельзя. А то будет как в тех порно-роликах. С тегом “отчим”. Или хочешь мне показать, что ты не совсем уж бесполезна?

— А по-вашему, ценность девушки только в умении раздвигать ноги? — вспыхиваю я. Чёртов шовинист.

Да если бы он увидел, как я рисую…

— Конечно. А ты думаешь — в чём-то ещё?

— Женщина может вдохновить мужчину на очень многое!

— А может заставить проебать всё своё состояние, как твоя мачеха — твоего папашу. Ну так что, будем трахаться? — усмехается он.

Его пальцы вдруг резко цепляют мой сосок сквозь футболку— не больно, но унизительно интимно.

Я вскрикиваю, отшатываюсь.

— Вы вчера утверждали, что у вас на меня не встанет!

— Ну когда ты смотришь так умоляюще, даже я не смогу устоять, — хохочет он.

Я поднимаю руки, упираюсь в его плечо — и выталкиваю его из ванной.

Захлопываю дверь. Прижимаюсь к ней спиной.

И только сейчас понимаю, что до сих пор держу полотенце слишком крепко.

Сосок пульсирует. Не от боли.

От ярости. От того, что он оставляет след.

— Не сотри там себе пальцы, — говорит он за дверью, что-то напевая себе под нос.