Глава 5. Ратмир

Я стою, опершись локтем о крышу машины, и жду, когда моя новоявленная жена соизволит выйти. На этом солнце Анна особенно хороша — ни одной лишней детали, ни одного неверного изгиба. Она знает, как подать себя, как держать осанку, как говорить, чтобы тебя слушали. Но всё чаще мой взгляд ускользает вверх, к балкону на втором этаже, за которым скрывается комната её падчерицы.

Мастерская, пахнущая маслом, углём и мокрой бумагой. Алиса там. Невинность — вот то, чему не научишься ни в одном светском салоне. Это не наигрывается. Это живёт в глазах, в том, как дрожат пальцы, когда она поднимает на меня взгляд.

Ох, Алиса. Я бы показал тебе страну чудес.

— Я готова, — говорит Анна, выходя на крыльцо. Я поворачиваюсь, целую её. Сначала нежно, почти формально, но потом — когда замечаю силуэт за стеклом, — углубляю поцелуй. Специально. Так, чтобы она увидела. Чтобы поняла, как это может быть — между раскрепощёнными людьми.

— Ох, Ратмир… — шепчет Анна.

— Садись, у нас встреча.

В машине я открываю планшет: сводки, логистика, проклятая таможня. Несколько фур с оборудованием застряли — потому что здесь никому не нужен новый игрок.

Они привыкли к своему гнилому порядку, к старикам с их пайками и откатами. Но я пришёл, чтобы разогнать эту тухлую кровь. Пора перестать верить, что земля плоская.

За окнами сменяются фасады, бетонные дома с облупленной штукатуркой, редкие живые витрины, светофоры, над которыми висят старые камеры наблюдения. Машина мягко глотает кочки. Анна молчит, листает что-то в телефоне. А я смотрю на дорогу и думаю о другом.

Но в груди — нечто другое. Тихая дрожь. Не от страха — от предвкушения. Как перед охотой. Как перед боем, где ты знаешь, что тебя будут ненавидеть, но всё равно придут, склонят голову, пожмут руку.

Мы сворачиваем на старую промышленную зону. Глушь, ржавые ворота, разрисованные граффити, запах пыли и машинного масла. Выхожу первым, за мной охрана. Трое — мои. Два с автоматами, один — с кейсом. В кейсе документы. И кое-что ещё, если дойдёт до крайностей.

Филатов выходит из склада с двумя бойцами. Самодоволен. Тело тяжёлое, глаза пронзительные, как у вора, который всю жизнь жил в темноте и знает, где лучше прятаться. Он смотрящий по центральному району, старый друг Пикассо. Грузный, с пузом, перетянутым ремнём, он выходит, хмурится при виде меня — и тут же растягивается в улыбке при виде Анны.

— Моя дорогая! Рад тебя видеть. Решила завести себе мальчика-ёбаря? А мне зачем его показывать?

Меня всегда так воспринимали. Мальчишкой. Особенно рядом с отцом.

— Я знаю, кто твой отец, — говорит Филатов, пуская дым в сторону. — Ваша территория — Сибирь. Чего тебя в столицу понесло?

— Пора двигаться дальше. Пора двигать рухлядь.

— Это ты меня рухлядью назвал? — рявкает он. По его сигналу охрана наводит на нас автоматы. Мои тоже напрягаются, но я качаю головой. Не будет он стрелять. Пугает.

— Рухлядь — это твой завод, — продолжаю я. — Убыточный, задыхающийся. Отдай компании Пикассо, которая теперь принадлежит мне, контрольный пакет. Через год ты будешь купаться в деньгах.

— Ты откуда такой борзый. Анна, мы же нормально вели дела.

— Я борзый, когда иду на медведя. А дела вы не вели, а разваливали. Я же предлагаю другой путь.

— Ты же не на один завод нацелился. Весь город подмять под себя хочешь!?

— Не подмять. Развить. Привлечь технологии, инвесторов. Пока вы сидите на бабках девяностых, весь мир ушёл вперёд. Всё, что не развивается, умирает.

— Угрожаешь?

— Предлагаю. Или жмём руки, или… — я показываю пальцем на крышу здания, где мелькает мой снайпер. — Вон туда глянь. Один выстрел — и ты труп. А твой сын и молодая жена останутся без защиты. И всё равно подпишут бумаги. Так что — хочешь немного пожить или сдохнуть?

— Ты ублюдок…Ты не понимаешь с кем связался.

К ангару подъезжает машина. Из неё выходит Игорь Петрович — мой юрист. Его порекомендовал Станислав Градов. Теперь он генерал округа, но козырять его именем я не стану — не та ситуация. Не та карта.

Анна отстраняется. Похоже, она впервые начинает понимать, за кого выскочила замуж

Филатов смотрит на меня волком, затягивается сигаретой, и вдруг — размашисто ставит подпись.

— Если не будет дохода — я найду всех, кто тебе дорог.

— Таких нет, — говорю я и улыбаюсь. А Анна отводит взгляд и поджимает губы.

На переезде нас уже ждут. Четыре машины, расставленные с точностью до секунды. Всё рассчитано. Всё просчитано.

Я открываю дверь Анне.

— Пересаживайся.

— Зачем? — её голос дрожит. Нервничает. У неё на лице то же выражение, с которым она когда-то шла под венец. Красивая женщина, которая не понимает, куда попала.

— Потому что Филатов попытается нас убить, — говорю я спокойно. — Эта машина поедет по той дороге, по которой мы приехали. Без нас. На радиоуправлении.

Она замирает на секунду.

— А мы?

— В объезд. Через старые склады.

Я захлопываю за ней дверь, и в следующую секунду наша машина уже несётся по другой траектории. Пульсация в висках, как ритм бьющего в стену сердца. Я не слышу выстрелов — но почти кожей ощущаю, как они пробивают сталь. Я знаю, что это будет. Как только Филатов поймёт, что в салоне — никто. Как только осознает, что нас нет. Он взревёт. Как зверь, которого загнали. А потом попытается снова. И снова. Потому что такие, как он, не умеют терять. Их приходится выжигать.

Внутри машины — тишина. Только наш водитель сжимает руль, будто от этого зависит его жизнь. А она, кстати, действительно зависит.

В крови играет адреналин. Не просто возбуждение. Это особое чувство — как будто ты живёшь только в эти секунды. Как будто в тебе — всё управление, вся власть, всё, что нужно для того, чтобы изменить ход вещей.

Я смотрю на Анну. Она хмурится, её пальцы нервно касаются подола платья. Она всё поняла. Поняла, что больше не играет в светскую жизнь. Здесь, в этой машине, всё иначе.

— Отсоси мне. Сейчас.

— Ты шутишь?! — возмущается Аня, но я уже обхватываю ее затылок и наклоняю, пока перегородка между мной и водителем поднимается.

Аня возмущается пару мгновений, а потом покорно открывает рот, который натягиваю до самых яиц.

— На меня посмотри, — требую, смотря как ресницы слипаются от слез.

Красивые глаза, но почему — то кончая я представляю совсем другие.