Глава 43.

Я улавливаю, как сдавлен его голос, будто он сдерживает что-то гораздо большее, чем просто тревогу.

— В доме Градовых, где же ещё. Или хочешь сказать, ты не знал, что я поехала сюда?

— Знал, — его вдох резче, чем обычно, — но я не могу дозвониться до охраны. Там в доме Зина с Леной, я думаю, они могли отравить еду или что-то в этом роде…

Я тут же смотрю на сок в своих руках — оранжевое солнце в прозрачном стакане, холодок от стекла на пальцах вдруг кажется липким, противным. Медленно ставлю стакан на поднос. Сердце начинает стучать где-то в горле.

— Алиса, ты слышишь меня? — он почти кричит теперь, слова срываются в тишину

В тот же миг бросаюсь к окну — резким движением распахиваю створки, чтобы впустить внутрь тёплый, тяжёлый вечерний воздух. Ни на что не надеясь, скольжу взглядом по двору. Василиса — у бассейна, освещённого золотыми лампами и отблесками в воде, принимает из рук тучной женщины в платке высокий бокал с соком. Теперь я ясно вижу в линиях её фигуры знакомый изгиб — Зина. Паника подступает к горлу ледяным комом. Они хотели отравить меня? А если они причинят вред Василисе?!

Открываю рот и ору во всё горло, срываясь на визг:

— Василиса! Скорей сюда, я… я порезалась!

Зина оборачивается. Наши взгляды сталкиваются — и на какой-то миг я будто замираю, не в силах выдохнуть. В её глазах — не только злость, но и холодная, чужая расчётливость, от которой по коже пробегает мурашки. Всё внутри словно цепенеет: неужели она правда могла?..

Я чувствую, как на секунду проваливаюсь в эту тёмную глубину её взгляда, теряя уверенность в собственных движениях. Сердце гремит в груди, дыхание становится рваным — я не сразу вспоминаю, зачем кричу. Лицо Зины не меняется, лишь губы поджимаются в едва заметной усмешке.

Паника вспыхивает с новой силой — только теперь я понимаю, насколько всё реально и опасно.

Я резко вздрагиваю от резкого хлопка двери за спиной — оборачиваюсь и вижу Лену. Она стоит уверенно, прямо, без следа былой немощи, без инвалидного кресла. В её глазах нет ни жалости, ни страха. Только ледяное спокойствие.

— Лена, не глупи… — голос дрожит, но я стараюсь звучать спокойно, будто это всё можно остановить обычной фразой.

Её лицо перекашивает злобой, глаза сверкают темнотой, в них нет ни капли сомнения, только накопленная за годы ненависть.

— Как же ты меня бесишь. Всегда бесила. У тебя всегда было всё, всё, о чём я только мечтала. Любящий отец, шмотки, дом, машины, отдых на море… — Она говорит быстро, будто выплёвывает яд, а голос становится всё выше и резче. — А что делала ты? Ты тупо рисовала, даже не обращая внимания на всё, что дала тебе жизнь. И даже когда мы с мамой избавились от твоего чокнутого папаши, ты сразу же встретила красавчика Ратмира, который рискует всем ради твоей волшебной дырки. Сука!

Слова ударяют в грудь, словно пощечины — больно и унизительно. Меня будто сдавливает изнутри, но я не двигаюсь, только отступаю на шаг, инстинктивно, ближе к перилам, к окну, к воздуху, где хоть чуть-чуть легче дышать.

В следующее мгновение Лена бросается на меня — глаза безумные, руки когтистые, как у хищной кошки. Всё происходит за доли секунды: я успеваю отпрянуть, шаг в сторону — и она срывается вперёд, совсем не рассчитывая траекторию. Её крик, злой, яростный, разрывает воздух. И вдруг — будто кадр из чужого сна — Лена летит вниз со второго этажа прямо в бассейн.

Я вцепляюсь пальцами в перила, сердце грохочет так, что гудит в ушах. На секунду всё замирает: не слышно ни криков, ни всплеска, только звонкая тишина, в которой мир перестаёт существовать. Я смотрю вниз, не в силах ни закричать, ни отвернуться, только надеюсь — пусть бы она ничего себе не повредила, пусть бы всё было не так страшно, как кажется.

Но когда её вытаскивают из воды, Лена начинает кричать так, будто в ней сгорает вся её злость, вся боль за все годы. Она бьётся, вырывается из рук охраны, умоляет, хрипит, выдавливает сквозь слёзы:

— Почему? Почему я не чувствую ног? Почему?!

В этот момент меня захлёстывает страх и жалость — к ней, к себе, ко всему нашему изломанному прошлому.

В этот момент во двор въезжает чёрная машина, как молчаливый хищник, за ней следом — полицейские с мигающими огнями. Я вижу, как из машины первым вырывается Ратмир — взмыленный, с помятым лицом, под глазами тени бессонных ночей. Он словно стал старше за эти несколько дней: щеки впали, щетина покрывает подбородок, а в глазах — смесь тревоги и решимости.

Ратмир мгновенно окидывает взглядом двор — охрана, Василиса, Зина в наручниках, Лена на носилках. Его тело будто напрягается, собираясь в единый кулак. Я уже не могу сдержаться — выбегаю из комнаты, босиком по холодному камню, не чувствуя ничего, кроме собственного сердца, бешено колотящегося в груди. Всё, что было — страх, злость, обида — отступает перед одним только желанием: оказаться в его руках.

Мы сталкиваемся на самом пороге, и я будто теряю опору под ногами. Всё вокруг замирает — шум голосов, хлопки дверей, даже собственное дыхание. Я бросаюсь к нему, не раздумывая ни секунды, — впрыгиваю на руки, прижимаюсь крепко, обвиваю его шею руками, ногами, как в детстве обнимала плюшевого мишку, только сейчас — он настоящий, сильный, единственный.

Вдох — его запах: немного металла, усталости, табака и какой-то тёплой пряности, которая всегда сбивала меня с толку. Я вдыхаю его всем телом, впитываю, будто могу раствориться в нём, стать неотделимой частью. Щека скользит по его щетине — немного колется, но это даже приятно, это значит, что он здесь, что он живой.

Его руки охватывают меня крепко — настолько крепко, что между нами уже нет воздуха, нет ни страха, ни сомнений. Он держит меня так, словно боится потерять, словно всё остальное не имеет значения. Его пальцы зарываются в мои волосы, сминают ткань на спине, а сердце бешено стучит, отдаётся в наших слипшихся телах.

И в этот миг он тянет меня к себе, губы жадно ищут мои — поцелуй получается долгим, отчаянным, чуть солёным от слёз и пыли дороги. Мы целуемся так, будто не виделись не несколько дней, а прожили в разлуке целую вечность — все недосказанные слова, тревоги, боль, надежда растворяются в этом единственном касании.

Я зажмуриваюсь, крепче вжимаюсь в него, ощущая каждой клеткой тела — я дома. И вдруг всё становится кристально ясным:

Боже, ну и дура же я… Чего мне только не хватало, чего я искала, если меня может любить такой мужчина. Зачем мне кто-то ещё, если здесь, в его руках — вся моя жизнь, весь мой смысл, всё моё будущее.

— Ратмир, ты любишь меня. — Голос дрожит, в нем столько страха и надежды.

Он моргает, на губах появляется чуть усталая, но счастливая усмешка:

— Мне кажется, это должен быть вопрос…

— Нет, — шепчу, — это аксиома.

И тут меня накрывает. Я вдруг начинаю плакать прямо в его объятиях — всё, что держала в себе, вырывается наружу: страх, злость, одиночество, обида. Голос срывается, когда я рассказываю, что именно Зина с Леной избавились от моего отца. Он не перебивает, просто держит крепче, гладит по спине и молча слушает, пока я не выговорюсь.

Потом он аккуратно поднимает меня на руки и уносит в ванную. Я сижу на бортике ванны, а он включает холодную воду, помогает мне умыться — ловко и бережно, как ребёнка. Долго сидит рядом, пока дыхание наконец не становится ровнее, а мысли перестают скакать.

В дверь стучат, заглядывает Василиса — лицо усталое, но уже без тревоги:

— Этих забрали, заявление напишем завтра. Стас тоже летит сюда.

— Признайся, Василиса, — улыбается Ратмир, обнимая меня за плечи, — это был твой план, чтобы затащить Стаса в отпуск?

— Ну конечно, — смеётся она, устало, но искренне. — У меня всегда припрятано пару маниакально настроенных преступниц для таких случаев.

Я тоже через силу улыбаюсь, впервые за долгое время ощущая, что всё это — действительно позади. Но волна тошноты снова накатывает, и Ратмир тут же оказывается рядом, крепко держит мне волосы, пока меня мутит, и шепчет что-то тихое, успокаивающее — так, как умеет только он.

— Ратмир? — тихо зову, прижимаясь к его плечу, ощущая тяжесть его ладони на своей спине.

— Мм? — он полусонно отзывается, поглаживая меня по волосам, его голос чуть хриплый, ленивый, с тем самым бархатистым оттенком, от которого у меня внутри становится тепло.

— Купи мне холст и краски, — прошу чуть неуверенно, утыкаясь носом в его ключицу. — Только хорошие.

Он хмыкает, его пальцы скользят по моей шее, задерживаются на подбородке — нежно, дразняще.

— Только если нарисуешь меня обнажённым, — мурлычет он в самое ухо и мягко целует в висок, а потом чуть дольше, глубже, будто ждёт ответа всем телом.

Я улыбаюсь, прикусываю губу, отвечаю ему поцелуем, давая почувствовать своё предвкушение.

— Думала, ты не попросишь, — шепчу, чуть смеясь, ловя его взгляд, полный обещаний.

В его глазах вспыхивает знакомый огонёк — он обнимает меня крепче, и я понимаю: впереди у нас будет ещё не один холст, и ещё много новых цветов.