Глава 42. Алиса

Самолёт опускается на бетон плавно, будто обнимает город за плечи.

Я чувствую, как шасси дрожит под ногами, как внутри что-то отзывается тихой болью — этой новой реальностью, в которой никто не ждёт меня на земле.

В иллюминаторе — закат, золотые полосы скользят по крылу, и кажется, будто сейчас я могу раствориться в этом нежном, зыбком свете.

Алексей всю дорогу старается быть ближе: наклоняется ко мне, касается локтем, невзначай поправляет свой дорогой пиджак. Его ладони сухие, чуть прохладные, как будто он сам не верит, что имеет право касаться меня.

Его неловкие попытки скользят по моей коже — почти не задевая, только раздражая какой-то ненужной заботой. Я слышу, как он шумно вздыхает, ловит мой взгляд и тут же прячет глаза — будто извиняясь за лишнюю настойчивость.

Он говорит, что недавно встречался с моей мачехой. Я сразу замираю, невольно стискиваю пальцы на ремне сумки. Алексей, кажется, этого не замечает и продолжает чуть небрежно, словно обсуждает чужое расписание:

— Она — прямо при мне — обсуждала планы нашей “будущей свадьбы”.

Улыбается растерянно, будто хочет разрядить атмосферу, но в его голосе звучит неуверенность.

— Странно, — говорит он, — она была так уверена, что ты согласишься.

Он смотрит на меня слишком долго, слишком открыто, и мне становится неуютно от его пристального внимания. Его карие глаза такие светлые, честные, что я почти чувствую вину за свою холодность. Он будто хочет увидеть всё, что я прячу внутри — всё, о чём даже себе боюсь признаться.

— Ты ведь... после того... вообще нигде не появляешься. Всё в порядке?

В горле пересыхает. Резко отворачиваюсь к иллюминатору, будто там, за стеклом, есть ответы.

— Не надо про это, хорошо? — Голос звучит чужим, тонким, каким я сама себя не узнаю. Мне невыносимо обсуждать ни то лето, ни те отношения. Хочется, чтобы этот разговор просто закончился, чтобы никто больше не напоминал о том, от чего я бегу.

Я смотрю на телефон. Экран — холодный, равнодушный. Несколько пропущенных вызовов — Ратмир. Интересно, он вообще волнуется или, как обычно, уже едет к Анне?

Или мачеха права — и я просто лишняя фигура, которую можно выдать замуж, чтобы перестала мешать их слиянию? От этой мысли становится особенно одиноко. Неужели вся моя жизнь — только разменная монета?

В Милане Алексей всё ещё идёт за мной — как тень, не отпуская ни на шаг. Пахнет разогретым асфальтом, кофе из уличных кафе, чем-то сладким и острым в воздухе, который совершенно не похож на наш, домашний.

Люди снуют вокруг, но мне кажется, что только мы с Алексей по-настоящему существуем в этой реальности — он напряжён, я устала.

— Алиса, — вдруг выдыхает он.— что происходит?

Я задерживаю взгляд на его лице — открытом, честном, немного измученном бессонной ночью и тревогой. На его щеках полоски усталости, ресницы слипаются от долгой дороги.

— Я не знаю, что там в твоей семье и почему ты соглашаешься на брак без любви, но я в этом участвовать не буду.

Я обнимаю его крепко, по-настоящему, впервые позволяя себе быть искренней, а потом махнув убегаю за Василисой.

Дальше — Милан. Узкие улочки, вечерний свет, мокрые стены старых домов. Всё кажется вымытой акварелью: цвета разбегаются, воздух густой, влажный, наполнен пряностями и раскалённой пылью, как будто город дышит вместе со мной. Плитка под ногами отполирована тысячами шагов, отражает последние отблески солнца. На балконах — простыни, будто флаги чужих жизней, лёгкие тени от апельсиновых деревьев, голоса проносятся мимо — на итальянском даже ругань звучит почти как песня.

С Василисой мы смеёмся, как будто снова дети. Она хватает меня за руку, тянет то в маленькую кофейню с облупившейся вывеской, то к киоску с мороженым. У неё новые очки, и в них отражается весь этот шумный, кипящий город, как в линзах — осколки счастья. Смешно, я забываю, когда в последний раз просто смеялась.

В доме Градовых меня встречает экономка — улыбка, свежий хлеб, чистое постельное бельё. Её голос — чуть хриплый, с раскатистым “р”, и в этом есть что-то материнское, заботливое. Комната наполнена золотым светом, от окна веет прохладой — за занавесками виден крошечный сад и голубая гладь бассейна.

Василиса с дочкой уже спускаются к бассейну.

— Давай, Алиса к нам! Вода шикарная!

Я замираю у окна: наблюдаю, как на воде вспыхивают розовые блики заката. Вспоминаю, как краски высыхают в мастерской, как руки не слушаются, как сердце давно не откликается ни на один цвет. В груди пусто и глухо, будто изнутри всё стерли — осталась только оболочка.

Но вдруг — словно горячая волна — меня накрывает желание рисовать. Не этот мягкий итальянский вечер, не бассейн, не фасады с облупившейся штукатуркой — а себя. То, что внутри, всю эту жгучую тоску и злость, и одиночество, которые заполнили меня до краёв, как расплавленный воск. Руки начинают зудеть, будто просятся к кистям, к холсту, даже к простому карандашу — лишь бы вылить наружу всё то, что невозможно держать дальше.

И больше всех на свете мне хочется рассказать об этом именно Ратмиру. Некому больше — все остальные исчезли. Все мои письма, мысли, страхи — всё, что жило внутри, теперь только для него.

Я набираю его номер. Долго. Снова и снова. Экран дрожит в руке, ладонь становится влажной — но он вне сети. Тишина. Пустота. Никакого ответа.

Секунды тянутся вязко, в висках стучит от бессилия. Хочется швырнуть телефон в стену, но я только сильнее сжимаю его, словно от этого хоть что-то изменится.

Злость и обида буквально жгут изнутри, как итальянское солнце в полдень — горячо, до одурения, не давая дышать. Слова комкаются в горле, я стискиваю зубы, прикусываю губу до крови, чтобы не заплакать. Удивительно, как много может вместить в себя одна-единственная тишина.

Дверь открывается. В комнату заглядывает Василиса, тень от её фигурки тянется по полу, будто зовёт за собой. Она улыбается, но в глазах тревога:

— Пойдём поплаваем, забудь обо всём, — почти умоляет.

Я качаю головой, чувствуя, как плечи становятся тяжелее:

— Не могу, — шепчу, еле слышно, — я просто не могу войти в воду.

Мне кажется, что она утянет меня на дно, как все воспоминания. От одной мысли дрожь проходит по коже, а сердце сжимается в тугой узел. Василиса ещё мгновение стоит, потом уходит, тихо прикрыв дверь — будто оберегая мой хрупкий покой.

Я сижу на кровати, вцепившись в лист бумаги, пальцы побелели от напряжения. В комнате полумрак, из окна тянет вечерней прохладой, где-то снаружи слышится всплеск воды, смех — чужой, не мой.

Карандашом вывожу линии будущей картины — не для выставки, не для других. Только для себя. Для того, чтобы не разорваться на части. Только бы остановить этот бег мыслей, эту внутреннюю бурю.

Когда за окном темнеет, в комнату приносят ужин — лёгкий аромат сыра, трав, чуть тёплый хлеб на белоснежной салфетке. Я никуда не иду, просто смотрю в темноту, ощущая странное — и страшное — облегчение. Это новый город, новая жизнь. А внутри — ещё слишком много Ратмира, слишком много того, что не умею отпустить.

Облегчение, потому что смирилась с тем, что всё равно принадлежу Ратмиру, даже здесь, на расстоянии нескольких тысяч километров. Как будто ни новый город, ни чужой язык, ни миланское небо не способны стереть эту ниточку, что тянется от меня к нему. Иногда мне кажется, что и дышу только потому, что где-то там, далеко, он ещё помнит обо мне.

Я бы хотела, чтобы он приехал, чтобы увидеть моими глазами всю ту красоту, что открылась мне сегодня. Показать ему эти влажные улочки, вечерний блеск фонарей, смеющуюся Василису, огоньки на поверхности бассейна и то, как город пахнет свежим хлебом и мокрой листвой. Хотела бы делиться — и не могу, потому что делиться не с кем. Только с ним.

Я снова, уже почти автоматически, набираю его номер. Надеюсь — и злюсь на себя за это, но всё равно жду. Может быть, он ответит. Может быть, ощутит моё волнение, догадается, как мне нужен сейчас хотя бы его голос.

Я уже подношу к губам стакан с апельсиновым соком, холодные капли стекают по стеклу, когда вдруг в телефоне раздаётся долгожданный, почти нереальный сигнал — и я слышу его голос.

— Алиса? Это ты? — в его голосе не просто волнение — почти паника, и это удивляет меня до дрожи.

— Я, конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты сама мне никогда не звонишь. Так… ты где сейчас?