Глава 60

Лев

У ее губ удивительный вкус, приправленный ответным желанием и судорожным выдохом в мои губы.

Эта женщина опьяняющая.

Трогательность, с которой она отвечает, все более и более открыто отзываясь на мою страсть, просто сводит с ума, и дьявол знает, чего мне стоит даже спустя пару секунд оставить на ней всю одежду.

Хочется хотя бы сбросить с нее пиджак — он ей точно мешает дышать, она почти задыхается, и, пожалуй, оттого отвечает даже жарче, чем раньше. Хочется провести рукой по ее блузе, услышать звук отлетающих пуговиц и заодно сделать так, чтобы моей ладони было удобней. Хочется задрать ее юбку, погладить ее сначала у кромки чулок, а потом, когда расслабится и доверится, подкрасться выше, чтобы ее стоны стали значительно громче.

Но все, что я себе позволяю — развести ее колени и прижаться вплотную, чтобы у нас двоих не поехала крыша от того, как мы далеко друг от друга, все еще далеко, хотя шагнуть уже некуда, разве что слиться. И чтобы разбавить легкий вкус нежности, с которой она отвечает моему наваждению. Перевести ее робкое желание в такое же черное вожделение, что бушует внутри меня, разрывая на части.

Она делает вялую попытку отстраниться, но когда я ее отпускаю, сама возвращается. Долгий взгляд на мои губы, ползущие по моим щекам чуть дрожащие пальцы, и ее язык самовольно скользит по моим устам, провоцируя, искушая и подсказывая, чего ей сейчас хочется больше.

Хотя куда более смело об этом говорят ее ладони, спустившиеся сначала к моей груди, а потом и значительно ниже.

Мне нравится этот план, о чем я недвусмысленно сообщаю, вжимаясь в нее чуть сильнее.

Стоит только представить ее на коленях передо мной, и как ее губы скользят по моему члену, прежде чем взять его в рот, и я понимаю, что реально взорвусь, если она не решится…

Но торопить не хочу.

Боюсь торопить, потому что последний осколок, который я отпускаю, едва мы соприкасаемся, с прощальным грохотом ядовито подсказывает, что я не просто хочу эту женщину. Я хочу эту женщину сделать своей.

Она дышит так тяжело, что я освобождаю ее губы из плена и с удовольствием провожу по ним пальцем. Балдею от того, что они приоткрыты, как будто вновь меня приглашают, и что я могу это сделать — опять прикоснуться, опять завладеть, опять ощутить этот вкус на своих губах, языке.

Кайфую, что могу чувствовать, видеть то, как она меня хочет. Могу любоваться легким смущением, с которым она опускает глаза, но не убирает ладони, продолжая исследовать мой живот и опасно соскальзывая пальцами ниже, словно подготавливая меня к тому, что вскоре произойдет между нами.

По хрен, если ей хочется первой попробовать, первой ощутить на вкус мою страсть. Я возьму свое после. Исследую ее своим языком куда усердней и с куда большим удовольствием, чем мог это сделать пальцами.

Мне хочется не только снять болезненный спазм, который копошится где-то в районе груди, а сделать так, чтобы она заболела мною в ответ.

— Я… — выдыхает мне в губы, продолжает исследовать меня пальцами, а потом сжимает футболку, словно пытаясь удержаться за пошатнувшуюся реальность.

Приподнимаю ее лицо, скольжу костяшками пальцев по ее скулам, качаю головой — ни черта у нее не получится. Если вокруг рушится то, к чему ты привык, это страшно, но не значит, что к худшему. И бесполезно пытаться удержаться на грани — она истончается так, что ты или сойдешь с нее добровольно, или рухнешь с нее, и будет гораздо больнее.

— Лев Николаевич… — произносит она.

И я хохочу, не могу удержаться.

Обхватываю ладонями ее лицо, целую глаза, висок, скулы, скольжу губами по ее подбородку и подсказываю, раз сама не догадывается:

— Лев…

Она качает головой.

Потом послушно кивает.

Делает глубокий вдох, и когда кажется, что решится, что уже ничего не мешает, можно не идти напролом, потому что впереди валом времени и на этот раз между нами никто не стоит, реальность снова высоко подкидывает над пропастью.

Я не осознаю, что за звук разбивает наш откровенный разговор из дыхания и взглядов. Слишком важный момент погружает в себя настолько, что по боку все остальное. Важно лишь то, что происходит сейчас между нами, разговор без единого слова. Когда таят, отступают сомнения, и когда ты узнаешь собеседника гораздо больше, чем если бы взял у него длинное интервью с проверкой на детекторе лжи.

Не сразу понимаю, почему женщина в моих руках настораживается и заметно бледнеет, даже когда до меня доходит, что где-то поблизости, кажется, на полу звонит ее телефон.

Какая разница, кто звонит, если конец мира не наступил. А если наступил — тем более, какой смысл отвечать.

Но она неловко отстраняется и поднимает телефон, который еще несколько минут назад не имел значения и мог быть даже раздавлен. И, может, и стоило его раздавить, потому что еще до того, как я замечаю фото абонента, понимаю, чувствую, кто так настойчиво к ней прорывается.

Я ожидаю чего угодно — что она отбросит телефон на диван, наплевав на этот звонок, потому что для нее он уже не имеет значения. Что она просто сбросит звонок или выключит телефон, ведь он нам мешает.

Но она делает в сторону всего один шаг, отворачивается и отвечает на вызов чуть хрипловатым голосом. Хрипловатым из-за меня. Но лаская слух совершенно другому.

— Да…

— Ну, что, дорогая пропажа, — ее абонент говорит так громко, что я тоже его отчетливо слышу. — Через три часа встречай своего жениха — вылетаю. Будем мириться на месте.

Единственное, чего я не ожидал и предвидеть не мог — что женщина, которая еще минуту назад таяла у меня на губах, в ответ молча кивнет и начнет собираться, чтобы спокойно уйти.