Глава 61

Лев

Такое ощущение, что я присутствую на какой-то до жути неправдоподобной постановке, потому и являюсь ее единственным зрителем.

И правда, кто в здравом уме поверит в то, что женщина, которая еще минуту назад пылала страстью к одному, не успев остыть, помчится к другому.

Но кто-то из нас двоих точно рехнулся, потому что я действительно вижу, как Алла скидывает звонок и, бросив в мою сторону виноватый взгляд, направляется в прихожую. Как привязанный иду следом за ней, давая ей шанс просто положить телефон в сумочку и сделать правильный выбор.

Но этого не происходит. Она снимает тапочки и наклоняется, чтобы взять свои туфли.

— Охренеть! — выдаю оценку происходящему.

Алла нервно поправляет волосы, медлит секунду и все-таки обувается. Стоит только представить, как она несется на этих высоченных каблуках к своему женишку, как черноту во мне прорывает. И плевать, что я не могу ее контролировать — к лучшему, даже не собираюсь.

— Вы не понимаете… — оборачивается ко мне, каким-то чудом смело смотрит в глаза, и даже выдерживает мой взгляд.

— Удиви меня, — предлагаю, — скажи, что так торопишься к нему, чтобы рассказать о том, что происходит между мной и тобой.

Конечно, чуда не происходит.

Не врет, чтобы было проще уйти, но черта с два меня это радует.

Тяжело вздыхает, ищет слова, но раз тех, что я хочу услышать, не будет, не собираюсь ждать, когда она придумает отговорки. Ни одна из них меня заранее не устраивает.

Я вижу, как она пытается успокоиться, взять эмоции под контроль, но это именно то, что я не хочу ей позволить.

Свои эмоции пусть сдерживает с тем слабаком, который предпочел ей другую страну и карьеру. И за пару лет не нашел возможности забрать с собой любимую женщину. С тем, за кого до сих пор на стрелку приходит мама. В этом тандеме третий будет не запасным, а попросту лишним.

— Лев Николаевич… — выдыхает Алла, стараясь говорить отстранено, и меня начинает нести.

Нести во всех смыслах — прямо к ней, и словесно.

В один шаг преодолев разделяющее нас расстояние, хватаю ее за плечи, сжимаю их — может, сильнее, чем сам бы хотел, потому что она едва заметно морщится. Но мне кажется, что если ослаблю хватку — она уйдет, уйдет прямо сейчас.

— Скажи, что так спешишь, чтобы рассказать ему, как стонала от моих пальцев внутри тебя.

Она судорожно выдыхает, прикусывает губу, смотрит с таким отчаяньем, что другой бы ее пожалел и уже отпустил. Но я, продолжая одной рукой сжимать ее плечо, другой зарываюсь в волосы, наматываю их на кулак, заставляя ее поднять голову выше. Чтобы эти развратные губы были еще ближе ко мне, и я мог услышать то, чего жду, или хотя бы то, что все прояснит — только внятное, правдоподобное, чтобы меня попустило.

Упрямый взгляд. Я просто вижу, как внутри него зреет, разгорается сопротивление. И несмотря на то, что она все еще здесь, я практически слышу, как она отдаляется.

— Скажи, что просто хочешь рассказать, как ерзала голодной кошкой по моему члену и мечтала, чтобы я тебе вставил, — предлагаю ей другой вариант. — Скажи, что хочешь рассказать ему, сколько раз я трахал твой рот своим языком, и как ты стонала в ответ, прижимаясь ко мне. Скажи, что хочешь сказать ему, что позволяла моим рукам сделать то, что хотела бы, чтобы я сделал с тобой своим членом.

Мы оба знаем, что это правда.

Но все, что она делает — просто, блядь, снова не лжет.

Молчит.

И меня начинает бесить это молчание, бесить ее упрямство и какая-то ненормальная тяга к прошлому, которое без нее спокойно обходится.

Мне хочется и вжать ее в себя и оттолкнуть, чтобы выставить вон не только за двери, но выжить ее из себя. Мне хочется и трахнуть ее прямо здесь, а потом отпустить к женишку, чтобы думала обо мне, когда будет его целовать. И одновременно с тем, хочется ласково обнять ее, увести на кухню, сделать ей кофе, давиться им, сидя напротив нее и даже не прикасаться, просто наслаждаться молчанием. Молчанием, у которого вкус так отличен от этого.

Но сильнее всего мне хочется, чтобы она сделала что-то сама. Чтобы проснулась, шагнула из своего прошлого и начала так же сильно ценить настоящее, как ту старую плесень из воспоминаний, привычек и обещаний, от которой не может отделаться.

Но она просто молчит.

Дышит тяжело — от моей близости, от жесткости, с которой раньше не сталкивалась. Нервно облизывает губы, когда я склоняюсь над ней и, отпустив ее волосы всего на секунду, зарываюсь в них пятерней. И от растерянности, не ожидая сама, что может так реагировать не только на нежность, совершает очередную серьезную ошибку за сегодняшний день.

— Лев Николаевич… — произносит упрямо она.

После всего, что было и после подсказки, как правильно меня называть, когда мы одни.

Ну что же, значит, мы это правило повторим.

Повторим так, чтобы она его зазубрила, чтобы оно осталось у нее на подкорке, и чтобы даже ночью, если меня не окажется рядом, она его повторяла. Несложное правило, состоящее всего-навсего из одного слова — Лев!

Поцелуй выходит жестким, но я не могу быть с ней нежным. Просто, блядь, не могу, потому что пока я ее целую, в голове мелькает картинка, что всего через пару часов ее губами будет владеть кто-то другой.

И меня просто выносит, когда вместо того, чтобы постараться меня оттолкнуть, или застыть в моих руках глыбой из осуждения, она неожиданно отвечает. Ее пальцы, скользнув по моему лицу, зарываются в мои волосы, и я чувствую, что этим прикосновением она тянет меня еще ближе к себе…

Извивается в моих руках, податливо льнет ко мне, стонет мне в губы.

А потом, словно опомнившись, упирается ладонями в грудь и, когда я нахожу в себе силы оторваться от нее, с сожалением произносит:

— Я должна это сделать. Должна сама во всем разобраться.

Подхватывает сумочку и выходит за дверь.