Глава 13

Вечером того же дня Горянова решила устроить дома романтический ужин, предполагая в непринужденной и располагающей обстановке обсудить с Ваней открывшиеся неоднозначные перспективы карьерного роста. Благо Пименов рассчитывал задержаться, так его другу Сергею срочно потребовалось перевезти какую — то старую кровать из дома на дачу. Вызывать грузчиков среди Ваниных друзей считалось плохим тоном: зачем же деньги платить, когда друзья молодые да сильные, особенно Иван. Да еще и безотказные. Ну, логично же? Даринке подобный расклад не нравился совсем, но Иван на ее очередное ворчание просто обнял ее и тихо сказал на ушко:

— Дарин, не все зарабатывают, как мы с тобой. И потом, зачем же еще нужны друзья?

Горянова попыталась донести, что, по ее мнению, друзья нужны не кровати таскать, а для другого, но Иван действовал на нее своим безмерным обаянием: не размыкал рук, смотрел на нее ласково — преласково и улыбался, приговаривая:

— Меркантильная ты моя!

И это довольно — таки обидное слово «меркантильная» в его устах выглядело как комплимент. Поэтому Горянова вздохнула, махнула рукой и посоветовала ему убираться на дачу со своим Серегой! Иван потом чмокал ее в нос, в щеки, в лоб, пока она крутилась в его объятиях, как уж на сковородке, всем видом показывая, что смертельно обиделась минуть эдак на пять, не меньше! Поэтому сегодня, довольно поздно возвращаясь с работы, Горянова все равно знала, что успеет накрыть великолепный стол. Иван с подобных поездок возвращался часам к десяти всегда голодный и с особым, располагающим к шалостям настроением. Хотя к шалостям, по Даринкиному мнению, у него всегда было настроение… Вот же счастье девушке привалило!

Серьезно подойдя к вопросу создания романтической обстановки, Горянова даже привезла вязанную бабушкину скатерть, которую под шумок умудрилась когда- то прихватить из дома. Благо мама, по обыкновению свекровь не любившая, смотрела сквозь пальцы, как постепенно перекочёвывают к Даринке салфетки, скатерти, платки и даже легкие стеганые парные одеяла с невероятным талантом и мастерством вышитые уже почившей бабушкой Бану. Горянова дорожила памятью об этой доброй, умной, властной и все успевающей женщине с чуть раскосыми и нетипичными для людей с примесью азиаткой крови серовато-синими глазами. Черные, как смоль, волосы достались Даринке именно от нее, даже у отца они имели темно — русый, коричневатый оттенок. Младшая же, Элька, вообще полностью пошла в мамину родню и смотрелась на фоне старшей Горяновой маленьким белокурым хрупким и домашним ангелочком.

К десяти часам дом уже наполнился ароматами тушеного мяса с грузинскими специями и картошкой. На столе, где Даринка по старой провинциальной традиции забросила в стеклянное блюдо с водой несколько горящих круглых низких свечек и сорванные с еще не увядшего деревенского букета соцветия маленьких желтовато-красных хризантем, уже стоял новый сервиз, блестели сбрызнутые оливковом маслом красиво нарезанные овощи, и терпко пахла тарелка с разнообразными канапе и зеленью. Получилось красиво! Картину довершала бутылочка сухого вина и высокие объемные бокалы. Горянова была более чем довольна. Она успела принять душ и сменила обычный домашний прикид на нежное, обманчиво простое платьице, потом чуть накрасила ресницы и сбрызнула губы прозрачным гелем. Хороша! Чудо как хороша — был ее вердикт, после вдумчивого изучения собственного зеркального отражения.

Дверь хлопнула, открываясь, и Горянова со счастливой улыбкой поспешила в коридор.

— Ой! Какая красивая! — выдохнул восхищенно с порога Иван, пахнув запахами холода, улицы и хвои.

Даринка подлетела, помогая снимать куртку, и счастливо щурилась, вдыхая родной и такой любимый запах.

— Осторожно, Дариш, я пыльный! Платье испачкаешь! Аккуратно! Руки смоляные! Вот неугомонная, — добродушно ворчал он, не переставая улыбаться ни на секунду.

Сейчас даже не нужно было говорить о любви, чтобы понять, что она есть. Глубокая и большая. Потому что его взгляд, полный такой пронзительной нежности, обволакивал Горянову со всех сторон. Бывают в жизни такие минуты, когда люди купаются в любви. Вот сейчас, именно сейчас такая минута наступила и для них. Горянова почти задохнулась от счастья. Нежданные и какие — то глупые слезы навернулись.

— Что с тобой? — шепнул Иван, растерянно стирая упавшую из уголка ее глаза соленую капельку.

— Не знаю… Я просто сейчас так счастлива, Вань… И так боюсь это спугнуть.

— Я никуда от тебя не денусь, Дариш, — с какой — то серьезностью шепнул он и так сильно обнял девушку, что косточки, наверное, захрустели.

— Раздавишь! — шмыгнула носом Даринка. — Пойдем руки мыть и за стол. Я в зале накрыла.

— В зале? — удивился Иван. — Зачем?

— Руки мой и приходи! — скомандовала Горянова. — Остывает же. Там узнаешь…

Иван сладко потянул носом и поспешил в ванную… Даринка же метнулась на кухню, прихватив тарелки с мясом и картофелем, и поспешила в зал, чтобы успеть внести завершающие штрихи.

Когда в дверях комнаты появился Иван, Горянова смотрела на него почти в упор, поэтому четко видела, как мгновенно сползает с его лица улыбка, как бледнеет лицо и как он, вцепившись глазами в стол, хрипло и судорожно выдыхает. Ничего не понимая, Даринка замерла.

— Когда ты уезжаешь? — вдруг яростно и зло спросил он, отрывая взгляд от стола.

И от холода и невероятного льда в голосе Ивана Горянова окончательно растерялась.

— Откуда ты… Я не уезжаю…Сейчас…. Я хотела рассказать…

— Не уезжаешь? Разве? — он так и стоял в дверях, цепко следя глазами за ее лицом и читая там каждую эмоцию. — Или это просто вопрос времени?

— Вань, — испуганная не на шутку, Горянова не знала, что и подумать, — я никуда не поеду, если ты против…

— Я против! — крикнул он. — Против! И убери все это! Свечки эти убери! Вино! Бокалы эти гребаные! Что б я не видел!

Иван развернулся и вышел. Громко хлопнула входная дверь. Горянова осталась растерянно стоять у великолепного стола…

Вы, наверное, замечали, что время — категория непостоянная? Оно то замирает в одной точке, то скачет — не остановишь? Вот и Даринка, там, у стола, ощущала какую — то бесконечную петлю, все время возвращавшую ее мыслью к побледневшему лицу Пименова и его перекошенному рту. Все произошедшее настолько не укладывалось у нее в голове, настолько не похож был сегодня на себя привычного Иван, что Горянова просто отказалась бы поверить в эту реальность, если бы не услужливая память, крутившая отвратительную сцену раз за разом.

— Даже так? — минут через пять спросила она саму себя вслух.

В невероятной тишине квартиры были слышны стрелки старых часов. Они отбивали свой неумолимый ритм. И ее голос странным эхом разлетелся по ставшему вдруг пустому пространству комнаты. Именно эта пустота трезвила голову. Горянова развернулась к столу и стала механически, по — привычке, все убирать. Потому что романтический вечер закончился, так и не начавшись. Первыми небрежно перекочевали в коробку едва удерживаемые подрагивающими руками бокалы, потом также, без раздумий и особого пиетета, отправились на кухню тарелки с едой, и оказалось вылито в раковину вкуснейшее черногорское вино. Лишь свечи, плавающие в стеклянной чаше с цветами, все еще горели, словно не хотели верить в то, что разрушено таинство сегодняшнего вечера. Но именно они, мерцающие огни, привели Дарину в себя. И она со злостью шваркнула в ведро это последнее горькое свидетельство ее унижения.

— Я ему что — барахло?! На меня что — орать можно?! Или это новая мода такая?! Не мог спокойно сказать?! Я ему не школьница, чтобы утверждаться за мой счет! И как я сразу его не раскусила?! Все ангелочком прикидывался! Даришечка! Пусю — мусю! Лицемер! Противно! — разбушевалась она, потому что наконец гигантскими волнами стала накатывать горькая, не поддающаяся разуму обида.

Как же так! Ее, красивую, умную, практически без недостатков девушку, оскорбили в лучших чувствах! Её романтического порыва не поняли! А она столько трудилась, готовила, украшала, а не на диване валялась после тяжелого рабочего дня. Да ради одного этого… И вообще, мужчина прежде всего должен быть сдержан! Это его суть! Мало ли что там в жизни бывает! Мало ли что там он чувствует… Зачем же орать сразу? И вот так концерты закатывать с уходами и хлопнувшими дверями?! Истеричка!

Эгоистическое желание пожалеть себя вдруг стало сразу услужливо подкидывать все былые проступки Ивана. Разве не он забыл поздравить Горянову с годовщиной их отношений, а на праздники всегда дарил только золото, ничего лучше не придумывая, словно откупался? И никуда почти с ней не ходил. И сам никуда, кроме деревни, не приглашал. В театр выбрались всего лишь один раз за это время. Да и туда Иван умудрился опоздать со смены, и Даринка потом все прятала глаза, стараясь не оглядывать со смесью легкого пренебрежения его старый серенький потертый свитер, который он умудрился надеть вместо приготовленного для него великолепного модного свитшота.

Разошедшаяся Горянова еще много что говорила вслух и даже нецензурно. Припомнила Ивану все! Но время шло, а он не возвращался. И злые слова, улетевшие куда — то в пространство, уже хотелось если не вернуть, то точно забыть. И даже обида как — то потускнела, утихла и потерялась, когда Даринка вдруг увидела так и оставшуюся висеть на крючке Ванину куртку.

— Там холодно! — до слез расстроилась она. — А ты в одной рубашке ушел, идиот! Ну, кто так делает?!

А время стучало. Горянова уже места себе не находила и, забыв про гордость, включила на телефоне вызов. В коридоре раздалась песенка Крида «Самая, самая!» — значит, Ванечка и телефон не взял! Вот тогда Даринка запаниковала. Хотела уже сама бежать куда — нибудь, да вовремя остановилась. Ну, куда она сейчас побежит? К Сереге? Или к Мишке. Но там точно нет Ивана: что — то, а Пименов не носил по друзьям свои проблемы. Считал это не мужским делом.

Изнывая от тревоги, Горянова выскочила на балкон, потому что уже совсем не было сил оставаться в комнате, и до рези в глазах стала вглядываться в темноту, застывшую внутри арки… Что — то шевельнусь внизу… у подъезда, какая — то одинокая, неприкаянная фигура в дурацкой клетчатой рубашке… Сердце подскочило радостно, но… Если бы она, эта фигура, не закурила, зябко кутаясь в дым, Даринка уже летела бы по ступенькам вниз… Но это точно был не Иван. Он сигареты на дух не переносил и даже морщился, когда ребята, приходя в дом, курили на балконе.

Дарина уже вздохнула и шагнула в квартиру, как услышала натужный кашель, эхом раздавшийся в пустом каменном мешке двора. Она снова рванула на балкон, чтобы точно удостовериться в догадке. Там, внизу, вот уже минут сорок, не меньше, сидел ее несдержанный, недальновидный, проштрафившийся Ванька и курил! О боже! Курил! Ее любимый человечек, на дух не переносивший эту несусветную гадость.

— Пименов! — что есть силы крикнула Даринка. — А ну поднимайся домой! Живо! Замерзнешь, бестолочь великовозрастная!

А сама, бешеная, вообще не стала ждать, что он ответил, а уже бежала изо всех сил в своем открытом нежном платьице и в тапочках на босу ногу, забыв закрыть дверь, мечтая ему задать за все хорошее. Она вылетела из подъезда и с размаху уперлась ему в холодную грудь.

— Куда! — ахнул Иван, мгновенно впихивая ее обратно. — Заболеешь! Раздетая! Сумасшедшая!

И, перехватив ее руку, уже тащил девушку наверх по ступенькам, периодически потирая ее голые плечи, чтобы согрелась. И ничего не сказал, когда увидел раскрытую настежь дверь… А потом… разве можно рассказать, что было потом? Когда два больших идиота вдруг понимают одновременно, что у них никого дороже друг друга нет!

— Прости меня, Дариш, — только и смог сказать Иван, потому что она, не плакавшая со школы, рыдала сейчас, не произнося ни звука, только гулко сглатывая ручейками бежавшие слезы.

— Я убью тебя, Пименов! — громко всхлипнула она.

— Убей! — тихо сказал он. — Только не уезжай…

— Да куда я от тебя! Идиот великовозрастный!

— Правда?

— Кривда!!! Правда, конечно!

— Обещаешь?

— Обещаю! Только ты не знаешь совсем, мне такое предложили…

— А мне все равно… Не уезжай…

— Да не уеду я!

И Горянова кивнула, вытирая рукой остатки горьких слез.

— Есть — то будешь? Три часа готовила.

— Буду…

— А я вино со злости вылила…

— Ну и ладно…

— И чашу стеклянную разбила.

— Новую купим, — он уже вовсю улыбался.

— Расскажешь, чего взбесился?

— Потом как- нибудь… Прости…

— Ловлю на слове! Все Пименов! Ты мой должник! Я вообще тебя сегодня бить буду!

Он стрельнул радостно взглядом и шепнул интимно, у него вообще все вечером получалось оооочень интимно:

— Как скажешь, Дариш! Бить так бить…

И они пошли…. есть… Горяновой, правда, кусок в горло не лез, а Ваня — ничего, аппетит не потерял и смел подчистую все, что она накладывала. А потом… потом она его все — таки била… лежа на спине. Ну, как смогла…

Нда! Романтические, наполненные бурными страстями вечера иногда заканчиваются вполне тривиально… Горянова теперь имела незабываемый опыт!