Глава 22

— Пусти! Руки прочь от советской власти! — зашипела заплетающимся языком Элька.

— Молодая, а говоришь, как бабка! — хмыкнул Герман, решительно отодвинув Даринку и подхватывая Эльку за талию, поднимая с пола.

— Папочкино воспитание, племяш! — качнулась та, принимая полуустойчивое вертикальное положение. — Просмотр фильма «Нахаленок» и «Р.В.С» трижды в год с обязательным анализом особо серьезных сцен записывает специфический стиль поведения на подкорку, — и мелкая потрепала слабой грязной рукой парня по лицу.

Тот скривился и брезгливо убрал ее руку.

— Кстати, а чего это Даринела тебя уплемянила? — икнула Элька. — Она ж ничего просто так не делает. Все с умыслом… Не боишься остаться в должниках?

— Заткнись, дура пьяная, — остановил ее поток злоречивых слов мажорчик и, посильнее обхватив девушку за талию, повел в квартиру.

Младшенькая с трудом передвигала ноги. Вся ее куртка, брюки и сапоги были покрыты плотным липким слоем грязи. Видимо, падала не раз… А мажорчик… Он очень удивил Даринку… Крепко прижимая к себе пьяную, этот щеголь и франт даже бровью не повел, хотя Элька довольно сильно пачкала его дорогущую одежду…

Горянова глубоко вздохнула, пошире открыв дверь, и не сказала ни слова. Спать больше не хотелось. Усталость как рукой сняло. Нда! Следовало признать, что Элька всегда действовала на нее бодряще.

— И где же ты так назюзюкалась? — наконец поинтересовалась она, когда мелкая, уже освободившись с помощью мажорчика от верхней одежды и обуви, смогла с третьего раза попасть ногами в тапочки. — Мама хоть знает, что ты ко мне поехала?

— Конечно! — Элька подняла на Даринку злой пьяный взгляд. — Она сама и предложила. Это чтобы папа в себя пришел.

— А что, папа?

Элька неприлично цыкнула и отвернулась, говоря куда — то вбок:

— Рвёт и мечет, потом курит, потом снова рвёт и мечет. Мама боится, что у него сердце прихватит. Сказала, чтобы ехала к тебе — пе-ре-ждать… А я ж не могу к тебе, — вдруг яростно, с болью выкрикнула Элька. — Не могу! Ты ж у нас ПРАВИЛЬНАЯ! ГОРДОСТЬ семьи! Куда ж мне до тебя! — и она попыталась сделать шаг, но ноги заплелись, и Элька снова чуть не грохнулась.

Герман еле-еле успел ее подхватить.

— Папина радость! — не унималась мелкая. — Дариночка то, Дариночка это! И самостоятельная! И умная! И деньги с шестнадцати лет зарабатывает! А я… А я так… кра-си-ва-я! Мне только за-муж… А я … А на меня он только рвёт и мечет, потом курит, потом снова рвёт и мечет…Ой! По-моему, меня рвёт… — и она склонилась, чтобы дать всем окружающим оценить содержимое ее желудка.

Было противно и гадко, но Горянова успела придержать сестру за плечи и отвела в сторону кипу ее белокурых испачканных волос. Мажорчик, скривившись, отвернулся, но все также продолжал придерживать девушку за талию.

Наконец рвотные позывы прекратились.

— Давай ее в ванную, Гер, — тихо попросила Даринка, делая шаг, чтобы помочь.

— Не нужно, — серьезно и спокойно сказал он. — Я сам доведу, ты лучше здесь убери.

А потом… потом они поили Эльку кипяченой водой с активированным углем, и мажорчик помогал стягивать с нее мокрую грязную блузку и угвазданные рвотой джинсы, укутывал умытую, засыпавшую на ходу мелкую в Даринкин банный халат. И делал это все молча. Без тени насмешки или сальности. А потом, когда Элька, едва прикоснувшись головой к подушке, уснула, пришел к Даринке, потерянно сидевшей на кухне и крутившей в руках пустую чайную чашечку самого замечательного Дулевского фарфора, которую почему — то хотелось со всей силы шмякнуть об пол..

Мажорчик с грохотом подтянул к Даринке стул и сел рядом. А потом вдруг взял и погладил ее по голове, как маленькую:

— Не плачь, теть, — ласково сказал он, — дети вообще существа эгоистичные, я вот видишь, какой пример!

Даринка засмеялась сквозь невыплаканные слезы и добавила, вздохнув:

— Ей двадцать два будет… разве она ребенок?

— А дуры вообще позже взрослеют, — глубокомысленно заявил мажорчик. — А если ты не перестанешь плакать, теть, то я тебя поцелую и умру смертью храбрых, потому что твой питекантроп мне голову оторвет.

— Не оторвет. Он не ревнивый…

— Это ты сейчас, теть, к чему сказала? — поиграл бровями мажорчик. — Это что: тонкий намек?

— Сиди ровно, тонкий намек, а получишь промеж глаз! — снова рассмеялась Горянова. — Чай будешь? Я вкусняшек купила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мажорчик изобразил на лице радостное удовольствие и кивнул:

— Теть! Какая же ты прелесть! Заботливая! Красивая! Я когда домой вернусь, мы возьмем тебя с папкой в семью второй женой.

Даринка снова рассмеялась и поднялась, чтобы достать из сумки упаковку с эклерами, а мажорчик следил за ней лучистыми глазами и тоже чему — то радовался… Потому что смотреть на нее, одинокую и потерянную, у него просто не было сил, просто выворачивало его всего от ее странного, невидного всем одиночества. А этот питекантроп, блин, дрыхнет! Пользы от него, как от козла молока! УУУ! Еще один дурень на ее голову, дурень богатырский!

А Горянова сидела и смотрела, как Герка уплетал пирожные. Это было здорово! Ей нравилось, как он жмурится, как аккуратно выпивает чай, не прихлебывая, а еле слышно, как аккуратно ставит чашку на блюдечко, естественно и красиво. Аристократ! Только этого аристократизма хватило ненадолго. Потому что этот напитавшийся жук, развязно слизнув крем с пальца, ехидно заметил:

— Теть! Не смотри так на меня! А то у меня разные странные мысли появляются…

— Это какие?

— Ну… например, с кем это я сегодня спать буду? Кроватей в твоем доме всего две, и они обе заняты… С Элькой ты меня не положишь! Это факт! Значит, третьим в кроватку возьмешь? И вот я думаю, какого бока…

— С такого! — прервала его размышления вслух Даринка. — Я вообще сегодня спасть не буду, так что губы не раскатывай, извращенец мелкий.

Только Герман вдруг фыркнул и сдавленно выдал:

— Оооооо! Значит, все — таки спать сегодня твоему Ванечке со мной! Хи-хи! Вот он обрадуется, когда проснется! Теть! Ты такая выдумщица! Ты, случаем, не поклонница яойя? И это все не спланировано заранее? Что? Ты не в курсе молодежной субкультуры? Такая наивная…

— Спать иди, жертва модных течений!

Мажорчик, не пряча усмешку, быстро сполоснул чашку, аккуратно поставил ее на стол и пошел, а в дверях остановился, растянул губы в широченную улыбку и довольно громко кинул:

— Ваня! Я ваша навеки! — и поскакал бодро в спальню.

Горянова только рассмеялась. Она была очень благодарна мажорчику за то, что он разделил с ней этот странный и тяжелый вечер.

Но нужно было работать! И очень скоро Горянова погрузилась в такой успокаивающий, такой привычный мир документов, смет, рисков и коммуникационных схем.

На улице было еще темно, но уже то тут, то там яркими звездочками стали загораться огоньки окон. Даринка устало потерла красные глаза и посмотрела на часы. Было пять утра. Через два часа на работу. Значит, спать не имело смысла. Она встала, потянулась и подошла к окну. Было что — то невероятно притягательное в спящем городе. Хотя сам город Даринка видеть не могла, все перекрывал подъезд напротив и огромная арка, через которую тихо и очень осторожно проходил дворник, собирая что — то с краев тротуара. И вдруг Даринка с удивлением поняла, что это не что — то, а снег. Самый настоящий снег! Он выпал как — то совсем незаметно и покрыл пушистой белой пеленой все вокруг. И Горянова замерла, наслаждаясь красотой, совершенством, этим удивительным таинством и красотой мира. И перед этим величественным покоем отступала тупая боль, мучившая Даринку всю ночь. Ведь ей действительно было больно. Вот так — больно!

Невероятно! Но она никогда не смотрела на ситуацию с Элькиной стороны. Сколько Даринка себя помнила, сестра всегда была этаким досадным, вредным, наглым существом, вечно покушавшимся на ее спокойствие. И родители неизменно принимали Элькину сторону, отбирая у Даринки все то, чего она жаждала, к чему стремилась, чего хотела. Горянова и работать-то пошла в шестнадцать лет только для того, чтобы поменьше находиться дома, чтобы почти не пересекаться с сестрой, становившейся год от года все требовательнее и жаднее. Но она никогда не думала, что сестре тоже может быть неуютно, что она может быть заложницей Даринкиной амбициозности и профессионального успеха.

Белый снег, покрывавший все вокруг, настраивал на поэтический лад. Почему — то вспомнились строки, написанные синим фломастером на городской стене у Никольского храма: «У любви гарантий нет! Это очень скверно, братцы! Уходя… оставьте свет! Это больше, чем остаться…»

Свет! Именно так! Не оставляла Даринка свет в сердцах своих близких, уходя из дома, пестуя свои обиды, ища в других источник своих проблем…Вот так и Элька, завидовала и страдала, ощущала себя никому не нужной. Вечно в тени старшей сестры… Совсем, как Даринка… И Горяновой вдруг стало так жалко ее. Эту глупую маленькую дурочку, не научившуюся жить под солнцем, а вечно прятавшуюся в чужой тени. И стало бесконечно стыдно за себя, смертельно боявшуюся свою глупую сестру и скрывавшую от нее свою собственную жизнь.

— Спасибо! — шепнула Горянова снегу или кому — то там, наверху, создавшему этот мир. — Спасибо! Вразумил!

И только тогда поняла, что ее действительно отпускает давняя заскорузлая боль и чудовищный страх. Она вышла из кухни и вошла в зал. Там, посапывая, спала Элька. Горянова подошла к дивану, присела, вглядываясь в сопящее юное недоразумение, а потом, сама не понимая почему, нежно погладила сестру по плечу, подтягивая сдвинувшееся одеяло. Элька заворочалась и открыла глаза.

— Ты? — хрипло спросила она спросонья.

— Я! Спи, Эль. Еще рано…

— Мг! — сонно согласилась та, а потом добавила, утыкаясь сразу в подушку, словно стыдясь своих слов. — Прости меня, пожалуйста… Я не хотела…

А Горянова ничего не ответила. Просто снова поправила сползшее с Элькиных плеч одело и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь… Надо было идти готовить завтрак. У Даринки сегодня утром была большая семья…

В кабинет к Савелову Горянова влетела раньше него. Вернее не так даже, она нагло оттерла шефа и просочилась в кабинет.

— А ты не обнаглела, милая? — возмутился Роман Владимирович, входя за ней, вешая пальто в шкаф и проходя к своему столу. — Вообще субординацию как класс растеряла?

— Нет! — вздохнула Горянова, усаживаясь в кресло, и изобразила курицу, похлопав ресничками и поджав губки.

Савелов хмыкнул:

— Я даже боюсь спрашивать, что случилось, или ты решила нетривиально пожелать начальнику доброго утра? Тогда проходи, раздевайся и ложись, — показал он рукой на одиноко стоящий диванчик. — Будем продуктивно утро встречать.

— Неужели нельзя просто побыть нежной и прекрасной женщиной, Роман Владимирович! — возмутилась Даринка. — Без этих ваших пошлых намеков.

— Можно! — кивнул тот. — Только предупреждай недельки за две, попью успокоительного. Ты и нежная женщина, ага! На такое только последний идиот может купиться.

— А я, между прочим, с просьбой, — надулась Горянова.

— Опаньки! Ты? И с просьбой? Это что — то новое… Ну — ка, ну — ка!

Горянова, несмотря на вполне боевой флиртовый настрой, посерьезнела, вздохнула и с трудом выдавила из себя:

— Роман Владимирович, дай мне, пожалуйста, зарплату вперед…

— Что так? — насторожился тот.

— Надо…

— А запасы родины? Горянова, да ты та еще куркулища, у тебя же всегда в заначке водилась купюрка и не одна, что случилось?

— Помутнение вчерашнее… — скривилась Даринка, — денег дадите? Или мне идти на Ленинскую вечерком?

Савлов хмыкнул:

— Горянова, ты, конечно же, девушка красивая, но не думаю, что составишь конкуренцию тамошним дамам, у тебя же на лбу написано: сделаешь дело плохо — урою! А у нас в России мужички квелые, максимум продержатся минутки полторы.

— По себе не судите, Роман Владимирович! — поддела Даринка.

Савелов расхохотался:

— Горянова? Это что было? Вызов? Хочешь, чтобы я кинулся доказывать обратное? Ты риски просчитала? Или реально решила погреть мою холостяцкую постельку?

— Нет! — вздохнула Даринка, нетерпеливо покачивая ногой, как кошка хвостом. — Роман Владимирович! Я уже устала флиртовать! Денег дайте!

— Дам, куда же я денусь! — не стал тянуть Савелов. — Только не нравится мне это.

— Почему?

— Ты ведь даже когда на квартиру копила и жила впроголодь годика полтора, ни копейки не брала вперед! И не занимала ни у кого. Я до сих пор помню твои вегетарианские бутерброды с тыквой… А тут… ох! Не нравится мне это!

— И мне не нравится, — согласилась Даринка и нехотя призналась. — Но … у Эльки День рождения в среду, мне аванс нужно внести, потом оплатить все это…Уффф! А мне еще месяц жить…

Савелов откинулся в кресле и вполне серьезно предложил:

— Горянова, а в чем проблема? Пусть тебя мальчик твой проспонсирует, а потом месяцок и покормит.

Даринка не успела сделать непроницаемое выражение. И все, что она думала, пронеслось живописной картиной в три дэ. Она вообще не понимала, зачем грузить ее проблемами Ванечку. У него своих много.

Савелов, не пропустив ни одной ее эмоции, поинтересовался:

— А что, Дариш, ты со своим бруталом этот вопрос не обсуждала?

— Нет еще, — поджала губы Горянова, понимая, куда клонит шеф, а потом с вызовом добавила. — Я заначку только вчера распотрошила, и Ваня не в курсе.

— Горянова! Горянова! — покачал головой Савелов. — Чего — то у тебя прямо все по психоанализу получается.

— Не ваше дело — мои проблемы! — взвилась она. — Вот заявление на выплату вперед, подпишите.

— Дарин, — сбавил ехидный тон Савелов, — давай я тебе сам просто в долг дам. Сумма небольшая. Заплатишь с первых комиссионных.

— Нет! — отрезала Горянова. — Не нужно! Лучше у фирмы…

Савелов покачал головой и придвинул к себе ее заявление.

— А про своего мальчика ты подумай, Дарин, — сказал он, размашисто подписывая документ. — Первый, к кому женщина должна бежать со своими проблемами, это тот мужчина, с кем она спит. Знаешь, на его месте я бы обиделся…

— А вы не на его месте, а на своем. И вам не светит! — подхватывая подписанное заявление, ухмыльнулась Горянова. — Вы душка, шеф! Чмок!

— Горянова! Воспитаешь альфонса на свою голову! Потом локти кусать будешь, — крикнул он ей вслед.

Но Даринка уже мчалась в бухгалтерию и слов Савелова не слышала. Ей очень хотелось, чтобы Элькин день рождения удался, чтобы мелкая тоже почувствовала новое, совсем другое … Свет… Бескорыстие… Тепло… В общем, любовь старшей сестры!

Когда спустя пять минут Горянова позвонила мелкой, та настороженно молчала.

— Эля, — мягко спросила Дарина, — сколько твоих друзей придет в «Злата Прагу»?

— Что? — неверяще переспросила сестра.

— Спрашиваю, сколько человек придет в среду в ресторан?

— Ты… Все в силе?

— Конечно… Эля? Эль? Ты чего молчишь?

Но там, на той стороне ее не слушали, там тихо сопели, собирая рукой катившиеся слезы. Наконец Элька, сдерживая всхлип, пробормотала:

— Восемь…

— А как же твой список в тридцать два человека? — угрожающе подняла голос Горянова.

— Никак… — буркнула уже более привычно Элька… — Я дразнилась…

— Вот мелкая! — Даринка еле сдержалась, чтобы не наговорить гадостей.

На том конце привычно хихикнули, а потом Элька снова сказала невероятное:

— Ты это… ты прости меня, Дарин. И спасибо… — и она первой бросила трубку.

Элька впервые извинялась… Вернее, не впервые… А во второй раз в жизни. Первый был сегодня рано утром. Тогда, когда выпал белый чистый снег…