Глава 21

А пока Горянова сновала из одного мебельного в другой и изо всех сил пыталась стереть из памяти будоражащую картину трепетных чувств между матерью и сыном, в ее доме происходило неладное. Ванечка, уже закончив смену, решительно отказывался возвращаться… Нет, вернее он возвращался, конечно же, но вообще — то его ноги в холеную Даринкину квартиру не несли. Три дня, проведенные им в этом почти музейном помещении, бесконечно утомили Пименова и привнесли в его тихую, размеренную жизнь совсем не нужный экстрим. Иван даже сейчас морщился, вспоминая ночной променад полуголых девиц, крики и завывания, страстные стоны и соседство с подозрительными личностями. Хотя и это было не главным.

Главным открытием стала сама Даринка. За весь тот год, что они встречались, Горянова никогда не носила работу домой к Ивану. Она как — то умудрялась незримо оставлять ее за порогом их нежного гнездышка. Он сейчас с ностальгией вспоминал те времена, когда ничего не знал о том, чем занимается его любимая девушка в те дни, когда она расстроенно говорила:

— Вань, у меня работа срочная. Я сегодня не смогу.

А когда Горянова приезжала к Ивану домой, то целиком и полностью подстраивала свое существование под него, превращаясь в такую заботливую, нежную и теплую домашнюю женщину, что становилась его сбывшейся грезой. Она никогда ни на чем не настаивала, естественно и даже с радостью принимая и лишенный модного блеска дом, и самых обычных Ваниных друзей, и старые домашние штаны, из которых Пименов не вылезал уже лет десять.

И вот теперь, увидев другую сторону своей любимой, Иван с ужасом сознавал самую настоящую пропасть, разделяющую их. И дело было даже не в квартире, хотя и в ней тоже, а в том, что Даринка у себя дома становилась совершенно другой: хозяйкой положения, жесткой, саркастичной, деловой и очень — очень занятой. Вчера, когда она, не отрываясь от ноутбука строчила там что — то с невероятной скоростью, никого не замечая вокруг, Иван чувствовал себя тем пресловутым чемоданом без ручки, который и нести тяжело, и выбросить жалко. Кроме того, такая Даринка снова разбередила его давнюю, не заживающую рану…Потому что уже была в его жизни одна печальная история с умной, красивой и амбициозной женщиной…

Он шел, размышляя о странных жизненных перипетиях, и не заметил, как дошел до Даринкиного подъезда. Все — таки ноги принесли… Иван печально вздохнул, посмотрел на одинокие темные окна квартиры и отогнал ненужные мысли… В конце концов, может же он потерпеть? Скоро, очень скоро говнистый терпкий дух его подъезда выветрится, и все войдет в нормальную, устоявшуюся, уютную колею. И Дариночка, его красивая, нежная Дариночка, снова станет самой собой.

— Подумаешь, разные! — вдруг сказал он вслух и решительно достал из кармана ключи. — Противоположности вообще — то притягиваются!

И с этой жизнеутверждающей мыслью Пименов шагнул в Даринкин подъезд.

— Стой, стой, стой, стой, стой, стой, стой! Эй! Добрыня! Или как тебя там! Дверь придержи! — услышал Иван из — за спины громкий, приближавшийся с невероятной скоростью нагловатый голос Даринкиного племянника.

Это мажорчик, размахивая пакетом и очень резво перепрыгивая через низкий палисадник, со всех ног бежал от арки к подъезду. Широкая улыбка ярко сияла на его довольной, тяжело дышавшей мордочке. Пименов напрягся: он как-то вообще не ладил с подростками. Он умел, если было нужно, быть предельно убедительным с местной шпаной: взять, например, за шиворот, спустить с лестницы, стукнуть аккуратно для приведения в чувство, дать ладонью по губам, останавливая поток матерной брани. Но что делать с будущим родственником, который при всей своей внешней воспитанности был существом явно безбашенным и аморальным, он не знал. Конечно, любую проблему могла решить Даринка. Сразу было видно, что племянник ее уважал и боялся, но, к сожалению, она недавно прислала Ване сообщение, что будет очень поздно, поэтому Пименов мысленно скривился, уговаривая держать себя в руках и не переборщить, если малолетний бытовушник что — нибудь устроит.

Но очаровательный бандит со взглядом ангелочка, чуть успокоив тяжелое дыхание, вежливой скороговоркой выдавал:

— Привет! Еле догнал! Уф! Не стой столбом, богатырь земли русской. Как там? Это… Напои, накорми, спасть уложи… Хи- хи! Что я сказал? Вот идиот! Не ты, Добрыня, идиот! Даринка нам даст обоим, если ты меня уложишь, вернее, хи- хи, если я тебя уложу… эээ… да не пугайся ты…в общем, не суть! Да нормальный я! Шучу! Неадекватно…Прости! Привычка! Дурное общество и все такое… Пойдем! А то я без обеда! А у нас ужин уже есть? Или нужно в магазин сгонять? Я запросто! Денег дашь? Побольше…

Пименов от такого потока информации немного оторопел. И даже не на шутку забеспокоился. Но так как мажорчик разговаривал преимущественно сам с собой, то Иван посмотрел на него сурово, но спокойно (что возьмешь с аморального типа?), потом вздохнул, буркнул что — то неопределенное, развернулся к парню спиной и стал подниматься по лестнице. Не ответил и денег, конечно, не дал. Но мажорчика сие поведение собеседника ничуть не расстроило, и он, вполне довольный, засеменил за ним, чему — то своему ухмыляясь.

Эх, Ваня! Бедный Ваня! Почему бедный? Да потому что уже через час у него, здорового и крепкого, подскочило давление, шумно застучало в висках и равномерно прошиб пот по пояснице. Ванечка с превеликим удовольствием оторвал бы племянничку голову, но… распоряжаться в чужой вотчине не видел за собой никаких моральных и физических прав. Приходилось терпеть.

— А что там терпеть? — изумитесь вы. — Очаровательный юноша, вполне воспитанный, ну, немного болтает, ну, чуть быстрее, чем обычно, передвигается по квартире, язвит, намекает на такое всякое, непотребное. Но ведь это так безобидно! Так умилительно! А то, что он, быстренько расположившись на кухне, спустя положенное для приготовления ужина время с явным аппетитом уминал пожаренный Ваней картофель, так это вообще показатель хорошего здоровья! И? Что здесь такого?

Да только Пименову было не до смеха. С того самого момента, как они вошли в квартиру, началось: мажорчик мгновенно принялся изображать себя этаким Берти Вустером, молодым английским аристократом, а Ивана держал если не за Дживса, то по крайней мере за пушкинского Савельича, то есть командовал, клянчил и ныл. Пименов морщился, потирал нервно кулаки, но действовать привычно все же не решался. Поэтому постарался как можно скорее переместиться на кухню, где сразу же обвязал себя фирменным смаковским фартуком, точной копией телевизионного, который Даринке год назад подарил довольный ее работой клиент.

Иван, занявшись делом, сразу успокоился. Он вообще с удовольствием готовил нехитрые блюда и вполне умел позаботиться об оставленных на его попечении многочисленных соседских отпрысках. Но они всегда были очень молчаливы, боялись сказать лишнее слово суровому и немногословному дяде Ване. Мажорчик же наоборот. Болтал без умолку. Дразнил. Неприлично. Очень неприлично. Ваня даже раза два чуть не порезал руки абсолютно безопасной картофелечистко й. И уже был доведен до такого состояния, что решил все — таки мелкого подлеца стукнуть. Но тут как раз подоспела жареная картошечка, и племянник рот свой занял и даже заурчал от удовольствия. Целых семь минут в доме стояла блаженная полутишина.

Поевший мажорчик сладко потянулся и сказал нежно и доверительно:

— А было вкусненько! YES! — и с наслаждением засунул в рот остатки хрумкающего соленого огурчика.

Прожевав бабушки Веры посол, Герман почувствовал в себе непреодолимую жажду предаться, так сказать, нет, не греху, но… чему — то, что очень на него похожему — азартным играм.

— А что? — спросил он энергично у Вани, встав из — за стола и следуя за ним неотрывно и по пятам, а в данный момент ошиваясь аккуратно за его плечом, когда Пименов пытался невозмутимо помыть за мажорчиком его жирную тарелку. — Может, пока тети нет, сходим куда — нибудь? Я тут боулинг видел. Всего шестьсот рублей. Но ведь вечер… Чего молчишь? — и сделал шаг назад, чтобы дать возможность Пименову покинуть кухню.

— Дорого? — через минуту, когда Иван попытался расположиться на диване и включить телевизор, снова спросил мажорчик, усаживаясь рядом и поджимая ноги. — Тогда там вот, у поворота бильярдная — 250 рэ. За час управимся! Что? Опять? Молчишь?

Иван смерил его тяжелым взглядом и включил телевизор.

— Ладно, — заорал почти на ухо не сдававшийся мажорчик, подсаживаясь ближе и сверкая лукавым наглым взглядом, — не любишь бильярд, пошли в кальянную, там в Пиэспи срубимся…800 рэ на человека. Совсем дешево!

Пименов громко выдохнул, раздосадованно выключил телевизор и вышел из комнаты.

— Вот чего — ты молчишь? — донеслось до него. — Чего, спрашиваю, молчишь? Ау! Ау! Ау! И как тебя Дарина терпит! Не понимаю! Питекантроп, блин!

Иван попытался снова укрыться на кухне, потом в спальне, потом на балконе. Но куда бы он ни перемещался, везде его находил противный звонкий голос, канючивший над ухом. Так они и ходили: из комнаты в комнату, потом на кухню, в ванную и даже в туалет, но туда племянничек зайти не рискнул, поэтому продолжал ныть, стоя у самой двери:

— Не хочешь идти никуда — так бы и сказал! Зачем Несмеяну из себя строить? Сыграем дома! У тебя карты есть? А монополия? А шашки или шахматы там? О! Давай в нарды! Я умею! Блин! Тогда хотя бы в балду! Одну я уже в этом доме точно знаю, метр девяносто…

Иван резко открыл дверь туалета. Любой разумный человек, поймавший разъяренный пименовский взгляд, предпочел бы ретироваться, но мажорчик, судя по всему, умом и дальновидностью не обладал, поэтому ограничился следующим:

— Но-но! — попятился он. — Я ребенок! Нас конвенция защищает! И нечего на меня так зыркать! Мы, дети, в нашем юном возрасте играть хотим! Нам, детям, скучно! А сегодня дома за старшего ты, пока тетя не придет! Смотри! Я ей на тебя пожалуюсь! Ой! Не трогай ухо! Оно у меня одно! Ну, в смысле не одно, но это самое любимое! Ай!!! Ай!!! Убивают! Мама! Тетя! Спаси! — а дальше стук быстро удаляющихся в комнату ног и отщелкивающий звук замка. — Блин! Еле отбился! Питекантроп мрачный! Вот бросит тебя Даринка, будешь знать! Ты же скучный, как теленок! А силушка как у быка…

Красный, как рак, Ваня тяжело дышал, пытаясь прийти в себя. А там, из — за двери, раскатисто заржал мажорчик. Его вся эта ситуация очень развлекала. Придурок малолетний! Он ведь не знал, что еще мгновение, и Пименов был готов его по стенке вполне очевидно размазать… Вот они, тяжелые будни воспитателя детского сада…

Было почти десять, когда Горянова выходила из последнего магазина. Есть такое выражение — от усталости пар идет. Так вот, если следовать этой мысли, то Даринка сейчас представляла собой самый настоящий вейпер. Потому что дым ее усталости клубил, обволакивая девушку с ног до головы. То, на что у нее раньше уходило полдня, сегодня заняло слишком много времени. Коснувшись провального рыночного сегмента, который еще год назад давал вполне ощутимые прибыли, Горянова наступала поставщикам на больную мозоль и должна была выслушивать получасовые излияния на тему: у нас кризис и как все плохо, прежде чем получить вожделенный каталог и сделать несколько снимков оставшейся в ассортименте продукции. Даринка начала понимать Волкова. Работать с остатками было более чем трудно, а выписывать новые партии из Москвы, значит увеличить расходы. Не намного… Но все же! К тому же сегодняшний марш позволил ей понять уныние и раздражение людей, которые, по сути, были целевой группой нового ресторана. Поэтому, следовало признать, сегодня она получила очень полезный опыт. Среди середнячков обстановка была совсем другой…

Горянова стерла с лица застывшую за сегодня от непрекращающихся улыбок гримасу. Голова гудела. Ноги на высоченных шпильках отваливались. Руки не хотели крутить руль. А дома ждала на электронке отправленная их офиса рабочая папка с проектным фундом, который нужно было сегодня закончить.

— Сука ты, Волков! — выплеснула в воздух Даринка свою усталость.

Но нужно было ехать домой. Там, по крайней мере, она отдохнет часочек, поваляется в пенной ванне (на джакузи денег еще не насобирала), а потом еще построчит до утра. Горяновой было не привыкать работать по ночам. Прямо как в первые годы в «ГродинКе». А потом… потом случился Ванечка… и она почти перестала работать после десяти… Он все равно ей этого не давал. А то, что проекты стали попроще и поспокойнее, так даже хорошо… Может, зря она снова в элитку полезла? Пусть вон Маркелов разгребал… Или Резенская… Хотя, и Горянова мысленно хмыкнула, Лиличке ночами работать теперь не было никакой возможности, судя по ее усталому, невыспавшемуся и счастливому лицу, совсем как у Даринки когда — то, в те самые первые дни бурного притирания характеров и тел с Пименовым. Значит, Истомин тоже молодец! Старается! Хотя возраст уже не тот! И с этими неожиданными мыслями Даринка включила зажигание. А через полчаса она уже парковалась.

Но, видимо, сегодня ей было не суждено отдохнуть. Когда еле волочившая ноги Горянова, решив не беспокоить ребят, сама без звонка открыла дверь, она очутилась в кадре старого и очень любимого Александром Айгировичем фильма «Покровские ворота». Потому что в ее доме явно играли в домино. По стеклянной столешнице ее нового кухонного стола кто — то, увлекшись, бил и хриплым незнакомым голосом восклицал:

— Рыба!

— Ну, вы, дядь Ген, мастер! — услышала Даринка восхищенный возглас мажорчика.

— Еще партеечку?

— А то!

— Я вам сейчас покажу «а то»! — тихо под нос себе буркнула Даринка и стала стягивать с распухших ног сапоги на той самой, как ей казалось еще утром, удобной шпильке.

Стягивала долго. С первого раза не получилось. Нога не вынималась из ставшего узким голенища.

— Завтра пойду в тапочках! — пообещала себе Горянова и снова поморщилась, когда из кухни раздалось радостное «дубль!» и послышался сильный удар по стеклянной столешнице. — Что — то моя кухня в последние дни начала напоминать притон…

— Ой! Теть! — радостно кинулся мажорчик к Даринке, неожиданно для нее целуя в прохладную щеку. — Смотри, Геннадий Ильич! — обернулся он к старенькому сухонькому мужчонке лет семидесяти пяти, но явно бодрому, потому что его глаза сияли совсем не по- стариковски, а юно, с азартом. — Я же говорил, что моя тетя — просто красотка!

Мужчина поднялся из — за стола и галантно, даже немного щегольски наклонил голову:

— Да! Очень красивая! — и тут же виновато добавил. — Прошу извинить за внезапное вторжение. Но ваш племянник бывает невероятно убедительным.

— Да, он такой! — устало кивнула Даринка и перевела нечитаемый взгляд на мажорчика.

Тот состроил невинное личико: мол, а что? человек — то хороший!

— Дядя Гена — наш сосед! — затараторил Герман и немного осторожно добавил. — С шестнадцатого этажа…

ООООО! Это многое объясняло… Ведь Горянова жила на третьем…

— Очень рада знакомству! — только и сумела выдавить она.

Но Геннадий Ильич, как это часто бывает со старшим поколением, оказался человеком тактичным и не в пример некоторым личностям воспитанным, поэтому, сославшись на позднее время, поблагодарив хозяйку за приют и пожав Герману руку, тут же засобирался домой. Еле передвигавшая ноги Горянова проводила его до дверей и успела выслушать его излияния на тему, что у нее прекрасный племянник, уважительный к старшим и очень умный, и попутно получила приглашение заходить в гости.

Геннадий Ильич стоял у лифта, и Горянова, кивнув на прощанье, уже хотела закрыть дверь, как увидела, что он посторонился, выпуская кого- то из пришедшей кабинки. Даринка не сразу поняла, кто это, ибо молодая женщина была невероятно пьяна.

— О! — сказала она злым и тягучим Элькиным голосом. — Меня уже встречают! А где оркестр и красная дорожка?

— Умирать будешь — обеспечим! — неожиданно холодно ответил ей подошедший сзади Горяновой Герман.

— Уплемяненный? Ик… Ты еще тут? — спросила пошатывающаяся Элька и, не дождавшись ответа, рухнула на пол.

Даринка с Германом рванули к ней.