Глава 20

Утро было тяжелым. Для молодежи! Бодрая Даринка, проводив Ванечку часов в шесть, ему нужно было перед сменой заехать домой и что — то там забрать, влетела в зал с победными выкриками:

— Подъем!

Мажорчик, сонно обнимая полуголую Катьку, почти лежавшую на нем, первым разлепил глаза:

— Теть! — хрипнул он лениво. — Ты с утра такая бурная, вот прямо секси! Поэтому уймись! На улице темно, холодно, промозгло. Иди сюда, приляг, погрейся, — он постучал рукой по краю дивана, — если, конечно, богатырь на заставу ускакал. Тыгыдым — тыгыдым — тыгыдым …

— Я тебе сейчас уймусь, Тыгыдым, — мало не покажется! Подъем, бойцы! Кому сказала?! — рявкнула Даринка и, в мгновение ока оказавшись около дивана, рванула с ребят одеяло на себя.

Забрав средоточие тепла и неги, она поспешила на кухню, предварительно закинув одеялко в спальню, что б уж наверняка.

Минуты через четыре стала вылезать молодежь. Сонная и недовольная. Последним вылез мажорчик, и Даринка усадила всех завтракать. Герка сморщился, увидев на столе овсянку с фруктами. Но выказать свое недовольство было некому, потому что Даринка уже вовсю суетилась в ванной комнате, снимая с сушилки кофты, водолазки, куртки, так что пришлось есть. Разместив нехитрые пожитки гостей в прихожей, Горянова вернулась на кухню.

— Значит так, — сказала она, присаживаясь напротив компании, — через пятнадцать минут жду всех внизу у машины, одетых. Вас, Эльвира Александровна, мне велено доставить домой.

Элька вскинула глаза.

— Да! Папенька жаждал передать, что ждет блудную дочь дома с распростертыми объятиями. Елена Артемовна также кивала головой, выказывая свое бурное согласие. Вас, девушки, я подкину до общаги, она, если мне не изменяет память, на Строительной?

Девчонки разом кивнули.

— Хорошо, — добавила Даринка, — тогда я сделаю остановку у парка. А вас, молодой человек, ждет юрфак.

— Пуф…эээ? — издал невразумительный звук Герман.

— Первая пара в восемь, я расписание на сайте уже посмотрела, — и Горянова положила на стол перед удивленным мажорчиком его студенческий билет, двести пятьдесят рублей, пакет с тетрадкой и ручкой и маленьким боксом с бутербродами.

— А откуда у тебя, теть, мой студенческий? Тебя вообще не учили в детстве, что по чужим карманам лазить нехорошо?

— Учили. Только когда в порыве страстей снимаешь штаны, — Даринка сделала многозначительную паузу, — следи, чтобы из них ничего, кроме твоего тщедушного тельца, не выпадало. Ясно? — и она вышла, оставив молодежь в молчании.

— От кому — то с мамкой повезет, — подвёл итог мажорчик, — это ж застрелиться!

Ровно через пятнадцать минут молодежь усаживалась в горяновскую машину. Ехали почти молча, тихое сопение невыспавшихся терпко разбавлялось звуками дорожного радио. Неожиданно перед зданием с банкоматами СБ Горянова остановилась, включила аварийку и выскочила, оставив сидевших ребят в недоумении.

— По классике жанра сейчас в нас должен въехать грузовик и размазать по асфальту, — смачно сообщил мажорчик, вызвав слабые улыбки на лицах сидящих.

Вот никогда не поймешь этих деток. Черный юмор, однако!

Горянова вернулась быстро и, едва открыв дверь, кинула на колени Эльки перехваченную тоненькой резинкой приличную пачку тысячерублёвок.

— Остальное пусть папа добавит, — сказала она жестко. — И сегодня же возвращается в институт. Напишешь заявление на имя ректора, мне пришлешь фотку и оплаченный квиток. Поняла?

— Поняла, — буркнула Элька.

— И попробуй только сессию не сдать…

— Да поняла уже! — обиженно крикнула она, с вызовом задирая нос и отворачиваясь.

Машина плавно въезжала во двор. У подъезда мелкую уже ждали. Ссутулившийся Александр Айгирович, нервно куривший, и Елена Артемовна, заплаканная, с темными кругами под глазами. Грустная картинка! Даринка пипикнула, привлекая внимание. Отец с матерью вскинулись, напряженно вглядываясь в остановившееся на расстоянии авто. Элька вышла довольно резво, безжалостно хлопнув дверью, и пошла, не оглядываясь. Горянова тут же дала задний ход: смотреть на торжественную встречу родственников ей было неприятно.

— Теть, а ты всегда такая щедрая? — минутки через три неожиданно спросил Герман.

— Заткнись, мажорчик, тебе со мной еще два дня жить.

Он вздохнул, делая вид, что все осознал, но вскоре не выдержал и, с трудом оставаясь серьезным, добавил:

— Если будешь такой мрачной, то сегодня вечером с Ванечкой сплю я, он оценит…

Горянова аж задохнулась от возмущения:

— То есть как это?!

— О! — захохотал мажорчик. — Наконец нормальная человеческая реакция. Ты не зомби, теть! Ура!!!

Горянова, не зная почему, разулыбалась. Все-таки этот гад — такая прелесть!

Между тем уже выезжали на Строительную, где, высадив девчонок, Горянова смогла перестроиться и уйти на набережную, ведущую прямо к главному корпусу университета. Притормозила на минутку, выпуская пассажира, и кинула потом вслед уходящему Герману:

— Хорошего дня, мажорчик!

Юноша развернулся, задорно так помахал рукой и крикнул:

— И тебе, теть! Только ты новых пацанов в дом не приводи, ладно? Давай лучше Катьку до воскресенья усыновим… Она без затей и ест мало…

— Я подумаю, — усмехнулась Горянова и дала по газам.

Кто рано приходит, тот прежде других узнает все самые горячие новости — эту нехитрую истину Горянова усвоила еще в первый год своей работы в «ГродинКе». Поэтому она как личное оскорбление восприняла тот факт, что Ирка Шапутко уже с порога, глядя на строчившую что — то за своим столом Даринку (проектная подготовка, как языческий идол, требовала бумаг и побольше), крикнула вместо приветствия:

— А Волков свой проект сдал.

Даринка встрепенулась:

— Вот гад! А мне и слова не сказал! Пойду — убью!

— Куда пойдешь? — удивилась Шапутко. — Мы ж с тобой сегодня пионЭры, а он, как нормальный барин, прийти изволит к девяти, не раньше, и на телефон не ответит, потому как завтракать предпочитает без тесного общения с родными и коллегами.

— Точно! — расстроенно вспомнила Горянова аристократические замашки потомственного крестьянина.

Но не успели две офисные мойщицы костей замолчать, как в дверях появился сам предмет их генеральной уборки: Пашка Волков, весь в цветном, как гавайский парень в Сибири.

Горянова и Шапутко смерили его удивленными взглядами и миленько так спросили:

— Паша, это ты новый проект так обкатываешь?

— Настроение ищешь?

— Ничего вы не понимаете в современной моде, заложницы серого офисного мышления, — фыркнул он, на ходу стягивая куртку и сразу требуя от Даринки, чтобы она тотчас же предоставила ему новые каталоги элитной мебели, где есть «всякое такое и эдакое».

— Ничего себе энтузиазм, — поразилась Шапутко, глядя в спину исчезающему в дверях диза Пашке, и тут же пошла занимать свое место возле савеловского кабинета, а то «этот Волков» и ей работу найдет: он, когда творит, совсем забывает о субординации.

Горянова лишь усмехнулась. Пашкино поведение необыкновенно радовало. Даринка вполне довольная таким раскладом, предполагала, что причина его неожиданного энтузиазма кроется в той, пересказанной ему вчера по телефону историей в кафе и брошенным небрежно словом «топофмайндовое». Вот как нужно мотивировать непризнанных гениев! Учитесь!

— Паш, у меня нет обновленки, только интернет, — сообщила через полчаса Волкову озадаченная Даринка. — А в инете, сам знаешь, — только ходовое. Мы ж последние проекты делали на середнячок, не выше, поэтому в наличии эконом и маленький плюс. Так что — не обессудь!

— Горянова! Я тебя не узнаю! — возмутился Волков. — Тебе бар нужен? Или не нужен?

— Это ты сейчас типа риторически пошутил?

— Это я сейчас, Дариночка, риторически намекнул, что ты самым нетривиальным образом сбиваешь меня с творческой мысли! — и он составил из своего лица очень знаковое, премерзкое выраженьице. Осталось только копытцем по земельке побить. — Мне нужна элитка! В глянец! Новая! Сейчас! Нужна!

— Давай до завтра! — скривилась Горянова. — Ты там порисуй пока чего — нибудь… Прикинь туда — сюда…

— Сейчас прикину! — мрачно пообещал Волков.

И Даринка, уже понимая, что он не отстанет, попыталась подавить на жалость:

— Паш, мне ж для этого самой все салоны объехать придется. А это полдня, не меньше.

— И? — требовательно недоумевал Волков. — Можно подумать у тебя есть вопросы важнее.

— Волков! Ты сволочь!

— Нет! — ухмыльнулся он. — Я не сволочь! Это у нас называется русским эротическим словом — про-фес-си — о-нал!

— Хорошо! — смирилась Даринка, вставая, подхватывая сумочку одной рукой, а другой набирая Савелову эсэмэску. — Будут тебе каталоги. Кстати, Паш, а ты фотки лестницы и крыши посмотрел? Что — то наш Мамелов темнит. Тебе не кажется?

— Кажется! Езжай уже!

Даринка в последней надежде повернулась:

— Завирко! Поехали со мной! Хватит уже в отчете копаться!

— Не могу, — буркнула Олька. — У меня конец года.

— А у нас прям самое начало! Поехали! Ты мне компанию составишь, а я тебе потом помогу!

— Нет! — сразу отказалась Ольга. — Знаю я твою компанию. Сейчас начнешь хвостом крутить, глазки строить и тихо млеть оттого, что какой — то дерьмовый стол отделан лучшим итальянским натуральным шпоном, а не файн — лайном. Бррр! А я, как дура, буду рядом стоять, пытаясь размеренно попасть в такт твоим страстным придыханиям! Нет! Не поеду! Это только ты, болезная, от такого кайф ловишь!

— Ладно — ладно! Я припомню! — пообещала Горянова, надела пальтишко и побежала вниз.

Элитных салонов мебели в городе было всего девять, чуть менее дорогих, но вполне приличных — еще штук пятнадцать. Итого — двадцать четыре. Не так много! Но! Везде были знакомые. И почти все они из руководства или управленцы, так что с каждым нужно будет перекинуться хотя бы парой — тройкой словечек. А это растягивало перспективу работы еще на полдня.

— Снова тебе, Горянова, ночь не спать! — сказала самой себе расстроенная Даринка и, понимая, что на работу сегодня уже не вернется — не успеет, набрала Волкову. — Паш, я сначала наши випы объеду и тебе на охране первую партию каталогов оставлю, а завтра остальное.

— Хорошо, — согласился Волков. — А я пока твои фотки полистаю и со светлячками поговорю.

На том и расстались. А через час Горянова уже увлеклась. Как истинная женщина, она тихо млела от всякой красоты. В том числе и от мебельной. А она (эта самая мебель) была вся подобрана с неимоверным вкусом и хотя расставлена была достаточно примитивно, но сам запах натуральных материалов приводил Даринку в щенячий восторг. И она вообще на какое — то время забывала, что пришла по делу.

К обеду Даринка уже вымоталась, а объехала только пять салонов. Каталоги гостиничной и ресторанной элитной мебели все были прошлогодние. Что огорчало, поэтому Даринка на всякий случай фоткала что — то приближенное и делала заметки на всякий случай. Но все равно скудность выбора удручала. Оставалась надежда на Мебельный дом — огромный пятиэтажный маркет на Ленинской. И Даринка направилась туда. Быстро пролетев первый экономный этаж, Горянова очутилась в настоящем женском будуаре. И, конечно, не смогла остаться равнодушной. Там только — только выставили спальни от Signorini & Coco, и Даринка поняла, что пропала: сначала острой иглой впилась в ее сердечко великолепие цвета слоновой кости с лакировкой и декором ручной работы, а потом каполивковый ясень, орех с полным рисунком, инкрустация из клена, английский текстиль. В общем, как тут голову не потерять!

— Что, Даринела Александровна, — понимающе улыбалась управляющая салоном Ада Линовская, — уже решили, что вам завернуть с собой?

— Конечно, Ада Генриховна! Заверните мне губки!

Женщина рассмеялась:

— Зачем же губки заворачивать? У такой блестящей женщины, как Вы, должен быть мужчина, способный все это подарить! Бриллианту нужна достойная оправа!

— А мы и сами с усами! — гордо парировала Горянова, с горечью понимая, что даже с ее оооочень приличной зарплатой, она сможет позволить себе такую спальню лет через десять, при условии полного отказа от еды, одежды и всего остального. — К тому же я здесь по делу! Хотя, надо признать, спальни — моя слабость! Но, чтобы я не устроила здесь детской истерики — мама купи, — ведите меня лучше к мебели для гостиниц. Она у вас на каком этаже сейчас?

Линовская помялась:

— На четвертом. Но там остатки из старого. Мы закрываем линию.

— Что так? Бабл?

— Кризис в стране…

— Грустно. Как и у других. Но покажите хоть, что осталось…

И они подошли к лифтам. Провозившись на четвертом минут сорок, все — таки выбор там был, Даринка запаслась мартовским каталогом и уже спускалась вниз, как решила еще разочек, одним глазком посмотреть на те две чудесных спальни, что, как она предполагала, будут сниться ей морозными декабрьскими вечерами.

Она присела на банкетку, впитывая в себя это удивительное ощущение гармоничной роскоши, и уплыла мыслями далеко. В эту чудесную минуту хотелось думать только о прекрасном. Какое — то трогательное движение отвлекло ее внимание от спального великолепия. Слева к лифтам неспешными шагами шли двое — холеный мужчина и невысокого роста пожилая женщина. И было что — то нежное, прекрасное, теплое в том, как она опиралась на его руку, как он склонялся к ней, как она, повернув голову, смотрела на его профиль с невероятной любовью и гордостью. У Горяновой защемило где — то там. Как ей захотелось, чтобы и на нее смотрели вот так, с любовью и гордостью! Но… но это было так же несбыточно, как и эта дорогущая спальня. Да, в этом мире есть вещи только для избранных. И Горянова к ним не относилась. И с этим она уже давным — давно смирилась. Так ей, по крайней мере, казалось.

Когда лифт подошел, мужчина развернулся лицом к Даринке, и она не сразу, с удивлением поняла, что это Истомин, потому что никогда не видела на его лице такого нежного и такого сияющего счастьем, не скрытого обычной невозмутимостью выражения. Она завороженно смотрела на него. В последнее мгновение, когда дверцы лифта уже начали закрываться, он тоже узнал ее и неспешно кивнул в знак приветствия, не успев стереть с лица открытой и всёпоглощающей любви.

Горянова отвернулась. Спальня ее мечты померкла… Нужно было вставать и ехать дальше, но у Даринки не было на это сил, потому что захотелось просто горько, очень горько, навзрыд заплакать. Как маленькой одинокой девочке, которую никто и никогда из взрослых не любил.

Даринка встала с банкетки, расправила плечи, мысленно пообещав, что когда — нибудь позволит пожалеть саму себя, но не сейчас… В ее возрасте предаваться унынию было более чем глупо…